Луна, бледная и равнодушная, как глаз мертвеца, зацепилась за спутниковую тарелку соседнего дома. Воздух пах гарью от костров, прохладой осени и сладковатым перегаром. На самом пороге, прислонившись к косяку, храпел козел Люцик. Полуоборотом, в расстегнутой кожаной куртке. На лбу у него отпечатался узор дверного молотка в виде головы фавна — видимо, пытался постучаться, но не осилил.
Ринка, моя Ринка, уже скинувшая тяжелый плащ, оставшись в просторной черной рубахе до бедер, хищно прищурилась. В ее взгляде вспыхнули те же огоньки, что полчаса назад плясали в жертвенной чаше.«Смотри-ка, пропустил все веселье. Даже ритуал снятия проклятия с микроволновки», — прошептала она, и ее голос был хриплым от песен и дыма.
Я пнул Люцика берцем в бок. Он хрюкнул, буркнул что-то невнятное про «еще одну стопку» и завалился на бок, на старый половичок с надписью «Welcome», который мы так и не удосужились убрать.
«А давай его… перенесем», — сказала Ринка, и в ее интонации не было ни капли сострадания. Была азартная, липкая как смола, игривость.
Взяв Люцика под мышки (от него пахло дешевым виски и неудавшейся жизнью), мы потащили его, волоча пятками по щербатому паркету, в самую дальнюю комнату — ту, где когда-то тетя Зина сушила грибы. Теперь там стояла лишь старенькая софа, застеленная ковриком с оленями.
Скинули его, как мешок с соломой. Он тут же обнял подушку и засопел с новой силой.
«А теперь главное», — Ринка схватила меня за руку. Ее пальцы были холодными, но в них бился лихорадочный пульс. Мы вернулись в прихожую. Она захлопнула дверь в комнату с Люциком, а потом, не отрывая от меня темных, расширенных зрачков, медленно, с театральным пафосом, повернула ключ в замке.
Щелчок прозвучал невероятно громко в тишине опустевшего дома.
«Теперь он наш пленник», — прошептала она, прижимаясь ко мне спиной. Через тонкую рубаху я чувствовал все изгибы ее позвоночника. — «А мы… мы свободны».
Ее «шалость» никогда не была невинной. Это было продолжение шабаша. Более личное, более опасное. Сознание того, что за тонкой дверью спит беспомощное существо, а мы вот-вот сорвем с себя остатки усталости и приличий, действовало как крепкий эликсир.
Она повела меня, пятясь, в спальню. Пяткой скинула с ноги один ботинок, потом второй. Они гулко упали на пол. В комнате пахло ее духами (пачули и черный перец) и тлением свечей. Она откинула меня на кровать, еще застеленную черным шелком, и встала надо мной, заслонив бледный прямоугольник окна.
«Тише», — сказала она, хотя мы не издавали ни звука. — «А то разбудим зверя».
И началось. Это был не любовный ритуал, а его пародия. Глумливая, страстная и бесстыдная. Мы заглушали смех в подушки, кусали губы, чтобы не выдать себя стоном. Каждый скрип пружин, каждый наш прерывистый вздох казался нам оглушительно громким на фоне храпа за стеной. Это был наш секрет, наша тайная вечеринка для двоих, охраняемая спящим стражем-алкашом.
В самый пик, когда темнота за окном поплыла и закружилась, из-за двери раздался громкий, недовольный храп. Люцик что-то пробормотал: «Гоните его, черти, он жрет мои носки…»
Ринка замерла надо мной, ее тело содрогнулось от беззвучного смеха. Она приложила палец к моим губам. Ее глаза в полумраке блестели, как у кошки, поймавшей диковинную, немыслимую добычу.
Потом все стихло. С первыми скупыми лучами утра, пробивавшимися сквозь щели в ставнях, мы лежали, сплетенные в клубке, прислушиваясь к мирному посапыванию из-за двери. Шабаш кончился. Но эта ночь, эта наша дерзкая, пьяная от власти и близости шалость, была слаще любого ритуала. Мы украли кусок мира и спрятали его здесь, между четырех стен, под аккомпанемент храпа забывшего все козла.