ПРЕДИСЛОВИЕ
Некоторое время назад я осознал, что записать историю своего рода-семьи - это важная обязанность взрослого поколения по отношению к потомкам. Я - не «Иван, не помнящие родства», мне нечего скрывать. Поэтому я начал собирать факты из жизни своих предков и записывать их в форме небольших историй. Такой «взгляд со стороны» позволяет лучше понять их, полюбить. Данная публикация основана на дневниковых записях моей тёти Эльвиры.
24 марта 2005 года
Мой день рождения, мне исполнилось 78 лет. Поздравили с днем рождения сестра Хилья, дочери Аля, Надя и Света, внуки, сноха Соня. Завтра суббота - день богослужения. Приезжают зять с дочкой. А сегодня страстная пятница. В воскресенье Пасха ЛЮТЕРАНСКОЙ ВЕРЫ. Приедут дети-внуки, будем справлять Пасху.
Родилась я в 1927 году в чужой бане, и принимала меня чужая бабушка. А случилось это так. Мама моя Евдокия, настоящее имя Ауко, была служанкой в одной молодой семье. У них было двое маленьких детей. А маме тогда было 18 лет. По соседству жила семья Оллыкайнен, у них - три сына. Одного звали Фома, настоящее имя Томас. Ему уже было 30 лет. Он стал сватать маму, а ей не очень хотелось. Но хозяйка сосватала, мол «он парень хозяйственный, работяга» - и мама решила выйти за него. Маме было 20, отцу - 30 лет, поженились. Венчались в Лютеранско-Евангелической кирхе в поселке Токсово (https://www.google.com/url?sa=t&source=web&rct=j&opi=89978449&url=https://ru.wikipedia.org/wiki/%25D0%25A6%25D0%25B5%25D1%2580%25D0%25BA%25D0%25BE%25D0%25B2%25D1%258C_%25D0%259F%25D0%25B5%25D1%2582%25D1%2580%25D0%25B0_%25D0%25B8_%25D0%259F%25D0%25B0%25D0%25B2%25D0%25BB%25D0%25B0_(%25D0%25A2%25D0%25BE%25D0%25BA%25D1%2581%25D0%25BE%25D0%25B2%25D0%25BE)&ved=2ahUKEwiOkPyHoe2SAxVV4wIHHWcWC2YQFnoECBkQAQ&usg=AOvVaw1TdbJjrboeXinMIGrT9IYZ). Через год родилась я в доме у этой хозяйки. Родители жили там, так как своего жилья не было. Отцу ничего не дали после свадьбы кроме лошади и телеги. А мамин дом достался сестре. Крестила меня тогда хозяйка.
Родилась я в семье, где после меня было ещё четверо. Я самая старшая. Жили на земле финской, где все говорили по-фински. В школу ходила, два года училась на финском. А в 3 классе с нового года стала школа русская, говорить пришлось по-русски: не говорить, не понять - какая там учеба. Только через два года научилась немного разговаривать. А там война, блокада. Выселили через Ладогу на Ямал. Там школы не было, да учиться поздно. Записали меня рабочей в 15 лет. Работать пришлось там, куда посылали. Летом на рыбалке. Зимой в мастерской сети чинили и так каждый год. Летом рыбу принимала у рыбаков. Зимой учетчицей. И так все 15 лет, пока жили на Ямале.
8 марта 2007 года
Мужу был день рождения, ему было бы 82. Но его уже 10 лет как нет. Его Господь взял прежде времени. С ним прожили 48 лет. Жили не любовью, но в согласии. Друг другу не подавали виду, что нет любви. Семью держали, хозяйство. Корову с 1950 года. Детей ростили честно, внушили религию. Хотя было запрещено, особенно нам. Мы другой религии, лютеранской.
В 1948 году мне было 21 год. Я вышла замуж за Федю. Ему было 23 года. Он - ленинградец, немец. Родом из немецкого поселения Средняя рогатка, которое образовалось ещё при Екатерине, 300 лет тому назад. Он так же был выслан, как я, за национальность. В этом же году финнов освободили из ссылки, а немцев - без выезда. Мои родители и сестра выехали, а я осталась с мужем. Родила двух дочерей - 1951 и 1954 года рождения. Когда Хрущев освободил и нас в 1956 году, мы выехали тоже. Приехали в Ленинград. Но у моего мужа уже не было ни дома, ни прописки. У меня же была родня, ранее выехавшая с Якутии. Жили они в Малой Вишере. Поэтому наш выбор пал на Малую Вишеру. За год мы построили и в 1957 году перешли с свой собственный дом. 27 ноября родила дочку Надю.
Когда в 1956 году приехали в Малую Вишера, специальности не было никакой, кроме рыбалки. Выбора не было с работой. Муж устроился в артель. Выполнял самую грязную работу - был «стиралем валенок» - так назвалась его рабочая деятельность. После сапоги резиновые варил. «Резинку» закрыли, стала швейная артель. Он работал наладчиком машин швейных. В 1979 году уехал на Север в Пуйковский рыбзавод, где в ссылке были. Отработал 1 год и в 1980 ушёл на пенсию. По льготам получил пенсию 12 рублей - потолок. За 40 лет построил в Вишере три дома и дачи дочкам. Но жизнь была не долгая. Прожили с ним 48 лет и 6 лет жили по соседству, работали вместе. Случилась беда: на покосе убило его поездом при детях.
2 марта 2008 года
День выборов президента. Почему решила писать советскую историю нашей семьи? Коммунисты лезут во власть, да ещё дочка поддерживает коммунистов - а мне обидно. Я прожила свою жизнь при коммунистах и хочу чтобы дети знали, что это была за жизнь. Я помню с 4 лет этот коммунизм.
Род наш пошёл от живущих в Российской империи финнов. До революции 1917 года дедушки и бабушки были крестьянами. Жили в Парголовском районе Куйвози, деревня Реппо. Мои родители тоже жили в деревне Реппо. Мой отец Оллыкайнен Фома Петрович 1896 года рождения был крестьянин-единоличник. В семье отца было ещё два брата - Семён и Андрей. Семён - старший. Младший брат Андрей похоронен в Малой Вишере. Их отец - Пётр Фомич, настоящее имя Петко, тоже жил в Нясино в совхозе «Пионер». А их мать - Ева умерла еще до Финской войны (здесь и далее в скобках примечания редактора: Советско-финская война 1939-1940) там же в Нясино. У Семёна была жена Екатерина. Когда Семён умер в 1927 году, а его жена вышла замуж за младшего брата Андрея.
Мама Киннонен Евдокия Михайловна 1906 года рождения. Мама моя жила только со своей мамой и сестрой. Её отец - мой дед по материнской линии - умер от туберкулёза дома в 1906 году, вернувшись из плена в Эстонской Гражданской войне (скорее всего речь идет о карательных экспедициях в Эстляндской губернии в период революционного кризиса 1905-1907 годов). Поэтому Евдокия жила только с мамой и бабушкой. Жизнь была голодная и мама моя ходила с бабушкой «по миру» (просила милостыню). Как подросла (с 18 лет), то пошла прислугой, и была там до замужества. Когда вышла замуж за моего отца Фому Петровича, маме было 20, а отцу - 30 лет. Жилья своего не было. Родителя стали пилить лес на краю деревни и строить дом, разрабатывать землю. А через год построили большой дом - два дома вместе, посередине коридор. В одной половине жили, а вторая была ещё не достроена и туда отец зимой возил березовые прутья. Вязал мётлы и возил в Ленинград продавать. Пошли дети: в 1927 году родилась я - Оллыкайнен Эльви Фоминична, в 1929 - родилась сестра Хельми, в 1931 - Хилья. В этом доме жили не долго - коммунисты строили колхозы и тех, кто хорошо жил, у них всё отбирали, что было. Хозяев арестовывали или расстреливали, а семью высылали «на 101» (как сейчас говорится). Мне было пять лет, когда у отца отобрали дом, скотный двор, баню, а нас всех отправили «в колхоз» - в деревню Нясино. А в деревне Реппо устроили полигон.
В 1932 году деревня Нясино была почти пустой, кто хорошо жил, оставили свои дома, а скотину и всё, что было в хозяйстве, увезли в Финляндию. В колхозе остались те, у кого брать нечего. Когда нас - троих дочерей - 27, 29 и 31 года рождения - отец посадил в телегу и повез в Нясино, то там в деревне дома, которые остались хорошие, туда уже коммунисты вселились. А хибары (убогие дома) остались нищим. Отец опять начал строить избу. Уже не лес рубил, а старую пристройку перестроил. От своего дома в Реппо ночью снял бревна, а потом - опять же ночью - украл свою же баню. Так в Нясино мы снова построили дом и прожили «в колхозе» восемь лет. Там родился брат Эйнар.
Летом в 1938 году папу посадили как «врага народа». Сидел в Арсенальной тюрьме (это так называемые «Кресты») восемь месяцев. Потом отправили в Кронштадт и оттуда уже привезли обратно. Фома Петрович не подписал бумагу - свой приговор - как будто бы он сотрудничал с финнами, хотя в Финляндии он никогда не был. Его избивали в тюрьме, но ничего не выбили, отпустили. Вернулся побитый, искалеченный, но живой. Потом Финская война в 1939-1940. Военные дома разбирали в Нясино и насильственно выгоняли на станцию Пери. Отец от дома отказался, оставил хибару, и денег 1000 рублей на постройку нового не взял. Отказался ехать в Пери. Тогда нас выслали в Куйвози. И вот мы - пять семей - приехали без домов в Куйвози, в колхоз Мюмску. С 1940 на 1941 год купили сруб новый и опять стали свой дом строить, но жить в нём не пришлось. Осенью 41-го можно было в свой дом перейти жить… А тут война.
Война. Когда объявили, что война началась с Германией, я с мамой была в Ленинграде на Ситном рынке с молоком. («Ситный рынок» одно из названий Сытного рынка на Сытнинской площади в Санкт-Петербурге). Я тогда не понимала, но люди слушали и плакали.
Папа не был военнообязанным, так как плохо слышал после побоев в тюрьме. В августе-сентябре к нам стали долетать дальнобойные снаряды. Началась эвакуация. Стали увозить через Ладогу насильно - за одну ночь военные очистили деревню… В сентябре приходили и к нам, но отца не было дома. Он был в Ленинграде с курами. Не смог выехать, так как обратно из Ленинграда поезда ехали только с военными. Когда нас первый раз выгоняли… когда пришли к нам военные и велели собираться, мама была беременная, да нас четверо детей ещё: 14, 12, 10 и 6 лет. Мама ответила: «Приедет муж тогда и поедем». На ночь мама уложила нас спать в сарай на сеновале, а вещи унесла в ригу (рига - сарай для сушки снопов и молотьбы). Сама спряталась. Когда ночью военные пришли проверить, то увидели , что дом пустой. Решили про себя, что «уехали» и ушли. Отец вернулся только утром, ехал «как сумел». Нашёл в деревне лошадь, на которой работал в колхозе. Рядом, где мы жили, был пост - вышка и солдат на ней. Рота там была. Солдаты помогли погрузить в телегу швейную машинку. Оставили им нашу свинью и поросят. Велели зарезать, если не вернемся. Мне папа велел взять корову на верёвку и спуститься в лес в овраг между Куйвози и Гарболово. Велел там ждать семью. Я там пасла корову и ела бруснику. Через некоторое время слышу скрип телеги, обрадовалась: «едут». Папа, мама и сестры Хельми и Хилья, и ещё брат сидели в телеге. Мы продолжили путь в лес за километр от дома, где жили временно пока строили новый дом в Куйвози. Папа на лошади заехал в сарай и мы там заночевали.
Утром отец пошёл к дому. В деревне никого из жителей уже не было, кроме солдат и скотины. Он дошёл до дома - там свинья на солнышке греется с поросятами. Вернулся. Говорит мне: «Эльви, пошли со мной, попробуем свинью с поросятами сюда пригнать». Так мы и сделали, пригнали свинью в сарай, а на утро зарезали всех поросят и свинью.
Военные тогда приходили в каждый дом и увозили к Ладоге, там садили на пароходы. Но тут немец это обнаружил и начались бомбежки. Тех, кто успел уехать из деревни, в том числе моего дедушку Петра, через неделю вернули обратно. Они потеряли имущество, скотину. Жили кто где. Выжили в блокаду только те, кто успел запастись.
Пришел военный и попросил уехать, так как его за это будут ругать. Папа сходил снова в поселок Куйвози, в магазине взял соли, чтобы посолить свинину. Три дня мы жили в сарае, пока нас не обнаружили солдаты, которые возили песок на лошадях. Нам велели менять место жительства. Мы успели только собрать капусту и засолить в бочку, но оставили солдатам. Картошку собрать не успели. Папа запряг еще колхозную лошадь, погрузил мясо. На вторую лошадь погрузил вещи и мы поехали в сторону полигона. Приехали в Хитолово, там жила моя крёстная Котти Елена. Мы остановились у них в бане. Мама занялась обработкой мяса. Четыре дня прожили здесь. Приехал Андрей - брат отца с женой и сообщил, что с Ладоги едут все обратно. Немец все разбомбил. Кто успел уехать, уехал. А остальные вернулись обратно. Дедушку Петра тоже вернули обратно.
И вот люди вернулись в пустые дома - все растащено, солдаты скотину порезали. В Куйвози не пускали жить и мы остались в Хитолово в бане 6 человек. 17 октября мама родила сына Вилхо. Там мы жили до весны 1942 года. Мы с папой всю осень собирали снопы колхозные и молотили их в риге: папа руками мял колосья. После зерно и сено возили в Хитолово - свои стога запасали для коровы и лошади. После этого до самых морозов собирали картошку, которую ленинградцы ещё оставили, не до собирали - папа пахал на лошади, я собирала картошку. Таким образом запасали питание. Зимой стали давать хлеб по карточкам, но только местным жителям. В Хитолово не давали, за хлебом я ходила через день за 6 км в Токсово. Папа работал на полигоне и мы получали в Ленинграде карточки. Ленинградская норма рабочим 400, а нам - остальным - по 125 грамм на человека. За хлебом приходилось ночью ходить, чтобы получить хлеб. А был хлеб смешан с землей.
Благодаря отцу мы голода не знали. Папа ловил рыбу на озере. И я ходила с ним ловить карасей и окуней - приносили по пол мешка. Корову доили до весны. Но держать корову по ночам приходилось дома, мы - в предбаннике, крестная - на кухне. Голодные солдаты отбирали все, лошадь отобрали ещё в начале зимы. Рядом с нашей баней за озером был пионерский лагерь. Туда поселили беженцев из Приозерска. Пятьдесят человек семьями, одни женщины и дети. Они ходили по деревне Хитолово и просили милостыню. Люди давали, пока было что давать. А потом беженцы стали умирать. Которые ещё живые были, то ели мертвых. Как-то в один вечер папа колол дрова на улице. Слышит голос женщины из лагеря: «Помогите». Он зашёл домой - в баню - и говорит маме, что там кричат, помощи просят. Мама говорит папе: «иди-сходи, за одним кастрюлю принесёшь. Я давала в кастрюле молоко одной»… Папа справился с делами уже в сумерки. Когда зашёл к ним, смотрит они все вокруг плиты стоят и варят. А рядом на полу лежит женщина, наполовину отрезанная: половина в кастрюлях. Папа взял с плиты нашу кастрюлю с содержимым и вышел на улицу. Вылил все на землю… В конце зимы в пионерском лагере никого уже не осталось - люди умирали в мороз как тараканы («умирали как тараканы в мороз» - фраза описывает массовую гибель от холода). Мне приходилось ходить за хлебом через день и по пути я видела этот ужас. Однажды иду по дороге в Токсове против церкви, передо мной идёт молодой парень, идёт и вдруг упал на спину и сразу умер. Я посмотрела из любопытства, что с ним случилось. И в ужасе увидела его живот голый - там ничего не было только позвоночник под черной грязной кожей. Покойников никто не хоронил - их везли на кладбище и клали в поленницу. Так и солдат везли на лошадях в санях сложенных как дрова. Вот такова была блокада. В Куйвози жили только военные. Папа ездил в Куйвози на лыжах к своему дому. Говорил, что в доме полно солдат-покойников.
В конце февраля - начале марта стало легче. Я ездила во Всеволожск, там жила мамина сестра Аня с тремя детьми. Муж был взят в армию, но его отправили в трудовую армию, потому что он был финн (трудармия - в 1942-46 годах система принудительной трудовой повинности для граждан - немцев, финнов, румын, венгров и других - в системе НКВД). Тетя попросила приехать смотреть за детьми. Она навещала мужа, возила продукты куда-то в деревню-глухомань. Что она возила на санках хватало роте на один день. Пока я жила во Всеволожске мимо дома шла «дорога жизни» к Ладожскому озеру. Оттуда везли продукты день и ночь на машинах в Ленинград. В середине марта уже стали возить людей через Ладогу. Сначала «по желанию», потом принудительно. Мы, конечно, были последние. В конце марта нам культурно велели собрать детей, 30 кг вещей на человека. А корову сдать государству. Так и сделали. Мама увела корову в колхоз. Там дали бумажку, что сдана корова, вес 300 кг. Карандашом написана. Крёстная, у которой жили, оставила корову в сарае, потому что корова должна была телиться и не могла ходить по глубокому снегу. Папа в этот раз не лошадь запряг, а готовил сани. Саней было три - одни большие, двое саней маленькие. На одних санях были только кастрюли с овсяным киселём, овечка зарезана была, да продукты. Мама несла ребенка, которому было только 5 месяцев. Все это мы тащили 3 км до сельсовета. Там уже были люди вроде нас. Маме надо было отдохнуть, ребёнка накормить и мы здесь жили вроде два дня. На второй день папа с крёстной, которая оставила корову в сарае, пошли навестить корову. Корова отелилась, Но подоить молока, чтобы напоить теленка, не было. Покормила-напоила корову и с этим простилась. На третий день дороги потащили санки до Токсово. Там жил папин друг, русский. И мы остановились ещё у них. Нам хорошо было видно с горы, как вокзал кипел народом. Пока мы жили здесь три дня, вокзал опустел. Папа сходил на вокзал, пришёл и говорит: «собирайтесь, нам пора». Мы приехали в Ленинград 1 апреля. Три дня сидели на Финляндском вокзале, ждали, когда увезут детей-сирот. При погрузке дети шли по три в ряд, одеты все были одинаково: серые брюки и стеганные фуфайки, на голове шапки. Маленьких детей несли на руках. По документам мы выехали 4 апреля - узнали мы об этом через 50 лет.
4 апреля 1942 года нас посадили в пассажирские вагоны. Ехали мы всю ночь. Частенько поезд стоял в лесу. Утром приехали к Ладоге. Выгрузили свой багаж, но положить некуда - вся земля покрыта трясиной, ступить некуда. Тут мы не долго ждали - машины подъехали. Папа нанял маленький автобус, потому что у нас брат маленький: понятно не бесплатно, рассчитался бараниной. Приключений никаких не было, доехали до Тихвина благополучно. Выгрузили вещи и мы с мамой - пятеро детей - пошли в школу, где была крыша и нары.
К вечеру поставили вагоны товарные с двойными нарами. Папа установил буржуйку и готовил дрова и торф. За ночь навезли народу, наполнили вагоны. Всех сопровождали военные. Папа где-то сорвал дверь и повесил её на веревки. Натянул белую простынь - я ловила вшей всю дорогу - они падали с мужчины, который лежал на верхней полке. После (в 1943) Нина - она была с мамой и с нами вывезена в Пуйковский рыбзавод - сочинила стихи: «Мы едем, едем, едем и везёт нас паровоз. Одолели всё на свете - холод, голод, вши, понос».
Три недели ехали в вагонах до Тюмени. В Тюмени нас выгрузили, посадили на телегу и увезли в круглую баню. Но многие остались в вагоне, которые не умерли. Пока мы мылись, одежду нашу обжарили. После бани увезли за речку, в школу. Там мы не долго жили, 1-2 дня. Стали развозить по деревням, кто мог работать. Нас две семьи - мы и Кильюнен: у них было ребят трое и сестра уже взрослые. Папа устроился на Кирпичном заводе. А нас разместили у бабушки. У них мы жили месяц. Как дети мы собирали колосья. Папа их молол на мельнице. Я так же ходила менять вещи на хлеб, молоко и картошку. Как растаял лёд и открылась навигация, пришёл приказ - опять в дорогу. На этот раз увезли на пристань в Тюмени. На пристани сидели на вещах три дня, пока не навезли ещё человек 400. Посадили на пароход «Орджоникидзе». Опять под конвоем везли нас неделю по Оби. Первая остановка - был город Салехард. По дороге на пароходе хорошо кормили - консервы с томатом и хлеб-булка.
В Салехарде высадили половину, а остальных - в том числе нас - повезли еще 160 км до Пуйковского рыбозавода. На этот раз выбирали рабочих и с большими семьями выгрузили с парохода в промысловую вахту. Это судно, где рыбаки живут на воде. Нас опять повезли дальше. Там участок рыбзавода, но месяц не работал, видимо из-за войны. И на этом участке мы начали жить. Встретили нас ненцы в шкурах, кроме шкур они ничего не носили и понятия не имели - летом без шерсти, зимой в шерсти. Там мы встретили рай - в магазине белый хлеб круглый, колбаса копченая, масло сливочное - вообще полки полные. Нам дали на семью избушку на одно окно. Мы ждали ночей, а ночей то совсем нет - солнце опустится только до половины и тут же поднимается. Папа купил муксуна, посолил. Утром 1 июня нас переписывали - кто рабочий и сколько нерабочих. Меня папа записал рабочим и с 1 апреля мне выдали трудовую книжку, мне было 15 лет. Участок этот назывался Нанги Пуйковский рыбозавод. В основном там жили вербованные на сезон и раскулаченные, да коренное население - ненцы. Они жили в чумах, на участке несколько домов, холодильная камера величиной с двухэтажный дом, где хранили рыбу. Тут же принимали от рыбаков и морозили. Пекарня, магазин. Ненцы сдавала рыбу, тут же за рыбу им платили и они отоваривались. Но это было летом, а зимой ненцы кочевали в тундру со своими оленями. Привозили мясо и отоваривались. Брали хлеб, табак, спирт, сахар, остальное не употребляли. Когда стали талоны в 1943 году, ими тоже отоваривали сколько рыбы поймали. Мы ловили рыбу на рыбзаводе. Нас одевали, обували, давали сети, лодки. Квартира. Все бесплатно. Но… наша рыба была дешёвая. Меня записали рыбачкой. Нам с папой дали лодку, и другим так же. Стала целая бригада. Я как подросток была вёсельщиком (тот, кто гребет веслом на лодке), нас было двое вёсельщика - я и Тойво Кильи, которому было 16 лет. Нанги - это остров и кругом вода. Первый раз поехали на рыбалку: бригадир с нами и ещё несколько лодок. Ленинградцы никогда не видели ни воды, ни лодку, а ещё никогда не гребли. Мы же жили в деревне и папа всегда рыбу ловил в речушках, да и на Ладоге - он понятие имел. Поставили сети на палках - назвались «веснушки» - на глубину метр. Но рыбы было столько, что мы за ночь привезли 500 кг муксуна. И с того раза началась наша рыбалка: день - отдых, ночь - рыбачить. Рыба ловилась, как лед сходил. На рыбалку - лед мелкий ещё есть, мы сетку кидаем в воду и первая рыба - сырок, пыжьян по 400 грамм. Через неделю - муксун и щекур по 1 кг. Среди лета нельма крупная и осетр. И так до морозов. Зимой мужчины лёд заготовляли, женщины сети вязали, чинили, садили на подпор. Так и прожили 15 лет.
21 сентября 2009 года
Завтра день рождения дочке: Свете 55 лет уже. Пятьдесят три года в Малой Вишера прошли как один день. Мне уже 82 года. Тринадцать лет живу одна, без Феди. Хорошо, что дети, внуки и внучки помогают по хозяйству. Держу кур 10 штук, поросенка. Огород большой. Всего нарастила, кроме картошки. Для картошки погода неблагоприятная была - дожди. Но зато помидор и огурцов навалом. Намариновала 100 банок литровых и 800-граммовых, да 30 трехлитровых… За зиму внуки увезут. У меня ещё сахар, хотя и лечусь… да, ещё давление. Время одиннадцать вечера. Сижу, жду внуков из Ленинграда. Они едут на день рождения к Свете и заезжают ко мне… навестить.
… Жизнь приближается к тупику, надо быть готовой. Господь берёг меня в блокаду, в ссылке на Ямале 15 лет. Везде Господь был рядом, охранял на всех дорогах. За что благодарна Отцу, Сыну и Святому духу.