Лес стоял стеной. Старый, черный, плотный, он начинался сразу за околицей деревни Горюново, и даже в полдень там царил сумрак. Люди говорили, что у леса нет дна и нет края, а в самой его глубине, где вековые ели смыкают свои лапы так плотно, что не пробивается ни один луч солнца, стоит изба. Изба Бабы Яги.
Но та, что жила там сейчас, была страшнее, чем Яга из старых сказок. Ее не интересовали ни пряжа, ни печь, ни странники, сбившиеся с пути. Ее интересовала только кровь.
Звали ее Морана.
Говорили, что когда-то она была знахаркой, помогала людям, лечила травами. Но после того, как ее собственную дочь загрыз волк, а муж ушел в лес и не вернулся, разум ее помутился, а сердце превратилось в кусок льда. Она ушла в самую чащу и, как шептались бабы у колодца, «оборотилась к Темному».
Тропу к ее избе забыли даже звери. Но она сама находила дорогу к людям.
Первым пропал Фрол, лесоруб. Мужик он был здоровенный, бывалый, медведя не боялся. Ушел валить лес на зиму и не вернулся. Через неделю нашли его топор, воткнутый в сосну на высоте двух метров. А рядом — клок седых волос, каких в деревне ни у кого не было, и странные следы. Будто не человек шел, а зверь, да только не на четвереньках, а на задних лапах, но пятками вперед.
Через месяц пропала Агафья, которая пошла за грибами. Ее нашли у самой опушки, у ручья. Она сидела, прислонившись спиной к березе, целая и невредимая с виду. Но глаза ее были открыты и полны такого ужаса, что мужики, нашедшие ее, потом месяц пили самогон, чтобы забыть этот взгляд. А в правой руке она сжимала горсть земли, перемешанной с углями и пеплом.
Староста Игнат решил положить конец. Собрал пятерых мужиков, самых смелых, взял ружья, топоры, вилы и на рассвете ушел в лес искать проклятую избу. Вернулся только один, Петр, да и то безъязыкий. Он ползал на карачках у околицы и мычал. Язык ему вырвали с корнем. Вместо него во рту был зажат пучок болотной травы.
Петра так и не смогли расспросить, но он рисовал углем на стенах одно и то же: скрюченные пальцы с длинными, как ножи, ногтями и глаза. Огромные глаза, полные черноты, в которых плясали болотные огоньки.
С тех пор в Горюнове наступила жизнь, полная страха. Двери запирали на три засова еще до заката, скотину не выпускали со дворов, детей не пускали дальше крыльца. Но Морана не ломилась в двери. Она была терпелива.
Она манила.
Поздней осенью, когда ветер выл в трубах, а первый снег еще не выпал, она пришла за самым дорогим. За детьми.
Малый Митяй, семи лет, играл у плетня. Мать отлучилась на минуту в избу за пирогом. Вернувшись, она увидела, что сын стоит, задрав голову, и смотрит в сторону леса. Глаза у него были мутные, как у слепого котенка, а губы шептали:
— Бабушка зовет... Бабушка пирожок даст... Ма-а-а-а-...
В ту же ночь, несмотря на то, что мужики прочесали опушку с факелами, изба Мораны пополнилась новой душой.
Самое жуткое открылось весной. Когда сошел снег, охотники забрели далеко в чащу и наткнулись на поляну. Это была не поляна, а кладбище. Вокруг старой, покосившейся избы, вросшей в землю по самые окна, торчали колья. А на каждом колу — человеческий череп. Глазницы их были обращены к избе, словно они вечно сторожили покой своей хозяйки. Черепа были разные: мужские, женские и один совсем маленький, детский. Ветер свистел в пустых глазницах, и лес наполнялся тоскливым, леденящим душу воем.
Говорят, тот охотник сошел с ума. Он бился в углах своей избы и кричал, что она смотрит. Что Морана сидит на крыльце, расчесывает свои длинные седые волосы гребнем из человеческой кости и смотрит прямо ему в душу. А на коленях у нее лежит что-то маленькое, закутанное в тряпицу, и плачет нечеловеческим голосом.
С тех пор Горюново вымерло. Кто ушел, не прощаясь, кто пропал в лесу. Сейчас на том месте только дикое поле и лес, который стоит стеной. И если вы окажетесь там глубокой ночью, прислушайтесь. Ветер донесет до вас не то плач, не то скрип старого дерева, а может быть, тихий-тихий зов:
— Иди ко мне... Иди... Здесь тепло... Здесь никто тебя не обидит...