Жили мы в Иркутске, и праздники почти всегда означали одно и то же счастье, большая семья собирается у дедушки с бабушкой. У этого счастья был свой маршрут, знакомый до каждой ступеньки, до каждого поворота. Чтобы попасть к бабушке, нужно было пройти через площадь на Постышева.
На Масленицу там начиналось настоящее народное море. Может быть, и сейчас так, я не знаю. А тогда для меня это было целой вселенной, шумной, яркой, горячей посреди сибирского холода.
Пахло блинами, дымком, чаем и снегом. Именно так, снег тоже пахнет, особенно когда рядом самовары, горячие сковородки и люди смеются так, что воздух становится живым. Чай наливали в стаканы, обычные, стеклянные, без всякого пластика, и от этого всё казалось каким-то настоящим, тяжёлым, основательным. Женщины в русских костюмах, песни, танцы, ряженые Петрушки, конкурсы, шутки, подначки, везде движение, везде голос, везде праздник.
Но больше всего меня завораживал столб.
Высокий деревянный, отполированный, скользкий, с колесом наверху, и на этом колесе висели подарки. Для меня это было почти как ёлка для взрослых, только вместо игрушек, добыча. И среди подарков почему-то особенно запоминались мужские сапоги.
Мужики лезли на этот столб, съезжали, снова лезли, толпа смеялась, подбадривала, кричала советы, которые вряд ли помогали. Следующий смельчак уже топтался рядом, будто его очередь к судьбе подошла. А ведь Иркутск в это время это совсем не весенняя открытка. Снег лежит, воздух кусается, холод не шутит.
И всё равно обязательно находился такой герой, который начинал раздеваться. Снимал шубу, свитер, обувь, оставался в одних штанах и шёл на этот столб всем телом, как на переговоры с зимой. Прилипал к нему, полз, съезжал, снова полз, и толпа уже не просто смеялась, а жила вместе с ним каждым движением.
И вот, наконец, сапоги доставались.
Толпа ликовала, смельчака качали на руках, все радовались так, будто победил кто-то свой, родной, наш общий человек. И я тоже радовалась со всеми. Но у меня при этом всегда был один и тот же вопрос, совершенно детский и очень серьёзный:
А вдруг сапоги по размеру не подходят?
Этот вопрос почему-то казался мне важнее всего происходящего. Не подвига, не победы, не славы, не ликования. Вот достал человек сапоги, герой, красавец, а дальше что, если жмут? Или велики? Меня это ужасно занимало. И, наверное, до сих пор немного смешит, как детская голова умеет ставить рядом великое и бытовое, и ничему не отдавать предпочтения.
Мы почти ничего не покупали на гуляньях. Потому что шли на блины к бабушке, а это, как ни крути, были самые лучшие блины в мире. Тут даже спорить не о чем. У бабушкиных блинов был свой вкус дома, тепла, масла на сковороде, семейного шума, тарелок, которые всё время кто-то передвигает, и того особенного чувства, когда тебя уже ждут.
Но попробовать блин именно там, на гулянье, мне всё равно хотелось.
Не потому, что он мог быть вкуснее. Нет. Я и тогда, кажется, это понимала. Бабушкин блин был вне конкуренции. Хотелось другого. Хотелось самого этого момента. Горячий блин на морозе, в толпе, под крики, песни, смех, рядом с самоваром, пока где-то неподалёку очередной смельчак штурмует столб ради сапог, которые, возможно, ему совсем не по размеру.
Так уж вышло, что в моей жизни ни разу и не получилось попробовать блины на этих гуляньях.
И теперь, когда вспоминаю Масленицу на Постышева, я думаю, что моя детская тоска по тому блину была вовсе не про еду. Она была про участие. Про желание откусить маленький кусочек от большого общего праздника, прямо там, на ветру, среди людей, песен, снега и самоварного пара.
А блины у бабушки всё равно были самые лучшие. Просто одно счастье было домашним, а другое стояло на площади, шумело, блестело и пахло дымком.
И, наверное, детство как раз об этом. О том, что сердце умеет одновременно любить свой дом и тянуться к яркой площади. И ни одно не отменяет другого.
Ну и да, вопрос про сапоги у меня, кажется, всё ещё открыт.
© Ольга Кобелева, 2026