(О пользе сна, вреде браги и трансцендентных бровях)
«Экономика должна быть экономной — таково требование времени».
(Л. И. Брежнев)
На флоте, как известно любому вдумчивому наблюдателю, время — субстанция относительная и коварная. Когда атомный ракетный крейсер замирает у пирса, а боевые задачи сводятся к бесконечной покраске переборок, деструктивная энергия личного состава начинает мутировать в формы самые причудливые. В девятом турбинном отсеке, где гул механизмов обычно заглушает даже голос совести, к исходу вторых суток «кабелирования» вызрела не только брага, заведенная годками в бачке системы аварийного питания. Там вызрел Спирит.
Четверо матросов, чьи души требовали ответов на вопросы более глубокие, чем график приборки, решили провести спиритический сеанс. Пятый сидел на стрёме, а эти четверо, предварительно причастившись «продукта» из заветного бачка, организовали в коридоре зону повышенной мистики. Чтобы создать интимное затенение, они вывернули лампы дневного освещения. Коридор погрузился в тревожный, пахнущий озоном и гнилой картошкой полумрак. Вытащили ватман с алфавитом, взялись за перо и после долгих дебатов решили вызвать Брежнева. Леонид Ильич казался фигурой уютной, родной, да и по-русски понимал без переводчика.
Перо под руками четверых матросов зажило своей жизнью. Оно выписывало странные зигзаги, буквы складывались в невнятные аббревиатуры съездов и пятилеток. Матросы дышали через раз. В какой-то момент, когда интрига достигла точки кипения, главный медиум, срываясь на фальцет, вопросил: «Леонид Ильич! Ответь честно: будет ли ядерная война?
В отсеке повисла такая тишина, что было слышно, как в реакторе распадаются изотопы. И в эту секунду с оглушительным скрежетом распахнулась дверь рубки водохимлаборатории (ВХЛ), мимо которой они так неосмотрительно уселись. Из темного зева рубки, подсвеченный аварийным фонариком, выскочил ОН. Сросшиеся на переносице брови, грозный взгляд, узнаваемый рельеф лица. Это был Брежнев. Живой, разъяренный и крайне недовольный. Он пронесся прямо по ногам окаменевших матросов и на ходу выдал историческую формулу: «Какого х*я вы тут расселись?! Через мгновение Генсек (почему-то одетый в робу маркированную РБ) скрылся во мраке соседнего отсека, оставив годков седеть на месте.
Правда же была куда прозаичнее и пахла не серой, а жареным луком. На крейсере служил кок — старший мичман, добрейшей души молдаванин, обладавший лицом позднего Брежнева и кустистыми бровями-близнецами. Собственную каюту кок считал местом, проклятым богами кулинарии. Стоило ему прижать голову к подушке, как в дверь начинали скрестись: то вестовой от командира, то каплей с горящими глазами, то старпом, внезапно возжелавший ночного чая. Ключи от провизионки кок хранил на груди, как святые мощи, и не доверял их никому, справедливо полагая, что сгущенку из закромов Родины разбазарят в момент. Учет он вел с точностью аптекаря: если кому-то и полагался лишний кусок масла, кок выдавал его лично. Чтобы не сойти с ума от бесконечного «дай-принеси», он и пускался в паломничества по самым темным углам крейсера.
На флоте кока берегли. Его могли найти спящим возле торпедного аппарата или обнимающим баллон с воздухом — его никогда не будили, а лишь заботливо прикрывали ватником. В тот вечер мичман облюбовал для сна рубку ВХЛ — там было сухо и никто не просил добавки. Но даже самый крепкий сон мичмана не выдержал, когда за тонкой дверью пятеро годков начали громко интересоваться ядерной войной. Проснувшись в темноте и решив, что его законный отдых нагло прерван, он выскочил в коридор, чтобы быстрее добраться до камбуза. А изрядно поддатые годки, сидевшие на его пути, получили самую качественную галлюцинацию в истории советского подплава.
До конца службы пятеро свидетелей клялись, что лично вызывали дух Брежнева. И никто не смел им возразить. Потому что на флоте знают: если ты долго вызываешь духа, он в конце концов придет и спросит, почему ты до сих пор не при делах.
.