Широко известно суеверие под названием «Проклятие Девятой симфонии»: якобы великие композиторы в своей Девятой так близко подбираются к тайнам жизни и смерти, что Десятую им написать не удается — они умирают. Кажется, что Антонина Дворжака судьба внесла в этот список по досадной ошибке: в Девятой симфонии он пытался заглянуть вовсе не на тот свет — симфония называется «Из Нового Света».
В 1892 году Дворжак получил заманчивое предложение от Нью-Йоркской консерватории: стать ее директором с баснословным гонораром в 15 тысяч долларов. Дворжак был живым воплощением «американской мечты» на другом континенте. Он родился старшим из восьми детей бедного мясника. Едва сын в буквальном смысле встал на ноги, отец подарил ему фартук и оселок. Но уже в 16 лет Дворжак ехал на отцовской телеге поступать в органную школу. А к концу жизни стал лордом австрийского парламента, почетным доктором Кембриджского университета и одним из самых популярных композиторов мира.
Приплыв в Нью-Йорк, Дворжак сразу же взялся за главную задачу — создать профессиональную американскую музыку. Для этого нужно было определиться с фольклорной основой, ведь в США пересекались пути людей разных наций и рас. Дворжак вслушивался в спиричуэлз чернокожего студента — и в музицирование индейцев из племени ирокезов, которых случайно встретил на улице.
В интервью он говорил: «Я убежден, что будущее музыки этой страны до́лжно искать в том, что зовется негритянскими мелодиями». В прессе началась жаркая дискуссия: большая часть белого населения была категорически против. Дворжак понимал: чтобы убедить людей в своей правоте, нужна симфония.
Её премьера в Карнеги-холле стала триумфальной победой Дворжака. Его портреты появились в витринах магазинов и на бытовых аксессуарах: воротничок новейшего фасона, галстук и бритва продавались под названием «Дворжак».
В этой симфонии не стоит искать большой глубины, потому что ее стихия — широта. Европеец Дворжак привык к компактным городам Старого Света. Он никогда не был в степях, и даже будучи в Москве, жил не на широких проспектах, которых еще не построили, а на узкой Спиридоновке. В США его потрясли масштабы. Он любовался просторами прерий, величием Ниагарского водопада — и перенес ощущение больших открытых пространств в партитуру.
Долгое время считалось, что в основу медленной части Дворжак положил народную мелодию. Потом выяснилось, что все наоборот: мелодию сочинил сам Дворжак, а народ полюбил ее и принял за свою.
Чешский мастер не был точен в работе с фольклором: музыку афроамериканцев и индейцев он считал почти одинаковой, что для современного фольклориста звучит некорректно. Но победителей не судят: Дворжак сумел создать образ американской музыки, в который все поверили. Недаром искусство и искусственный — слова однокоренные. Можно сказать, что Дворжак вырастил американскую музыку из пробирки, но в итоге его дитя зажило полноценной счастливой жизнью. И это уже не только американская мечта — это мечта любого родителя, в том числе композитора.