Из воспоминаний Петра Андреевича Каратыгина
Это было в январе 1853 года; числа не помню. Как-то вечером собрались у покойного Александра Андреевича Катенина (бывшего тогда командиром лейб-гвардии Преображенского полка) человек двадцать коротких его знакомых, к числу которых имел честь принадлежать и я. Военных и статских было половина на половину; между последними находились Николай Иванович Бахтин и Андрей Андреевич Жандр.
Речь зашла о первых годах царствования императора Николая Павловича.
Н. И. Бахтин рассказал, между прочим, анекдот, бывший с Государем во время его поездки во внутренние губернии России в 1837 году.
В каком-то губернском городе, Николай Павлович, пожелал посетить острог, в достаточном количестве снабженный всякого рода преступниками, погрешившими против важнейших статей свода законов уголовных. Были тут и убийцы, и зажигатели, и грабители, и воры, - словом, почти каждое преступление имело своего достойнейшего представителя.
Опросив арестантов, - довольны ли они своим содержанием и не терпят ли каких притеснений, - Государь, от них же самих, полюбопытствовал узнать о причинах их заключения в остроге.
- Ты за что содержишься? - спросил Николай Павлович первого арестанта.
- Безвинно, ваше царское величество, - завопил тот, падая на колена, - по наговору. Значит, церкву разграбили, до пономаря уходили, - я-то знать не знаю, и ведать не ведаю; а мужички и ухватись за меня...
Махнув ему рукою, Государь обратился к следующему:
- Ты за что?
- Тоже по наговору, ваше императорское величество... Коробочника под деревней зарезали и ограбили, а я и сном-духом не ведаю...
- Ты? - обратился Государь к третьему.
- По злобе, ваше величество! Сосед-мещанин целую пачку фальшивых ассигнаций мне подбросил, а на чердак занес какие-то печатальные камни... а я, как есть – чист!
"Иеремиады угнетенных невинностей" видимо прискучили Государю. Окинув быстрым взгляд всю шеренгу преступников, император остановил его на лохматом цыгане.
- Ты, удалая головушка, конечно, тоже по наговору?
- Никак нет, ваше императорское величество, - бойко отвечал цыган, - я сижу поделом: у купца лошадку украл.
- Лошадку украл? – переспросил Государь с улыбкой, - и тотчас же обратился к губернатору: - Сию же минуту выпустить этого негодяя на все четыре стороны. Между честными и невинными людьми ему не место, а то они их всех перепортит.
- Этот случай, - заметил Катенин, - приводит мне на память другой и тоже с арестантом; но дело было в Москве.
Там, в тюремном замке, содержался года с два какой-то очень важный преступник, не политический, а чуть ли не делатель фальшивой монеты и, с тем вместе, беглый из Сибири. При допросах он оговорили массу людей, нимало непричастных делу, из купечества и чиновников; себя же каждый раз называл новым именем и званием.
Князь Дмитрий Владимирович Голицын, рассказывая Государю об этой "таинственной личности", выразил, что "главное затруднение следователей и суда заключается в раскрытии настоящего звания преступника".
- Хочешь, я тебе помогу? – сказал Государь князю Голицыну, - и тотчас же предложил ему поехать вместе.
Арестант находился в одиночном заключении. Сопровождаемый князем Голицыным и всем тюремным начальством, Государь вошел в каземат, - совершенно неожиданно для заключённого. Увидев императора, он встал со своей койки и вытянулся в струнку.
- Здорово, солдат, - произнес Николай Павлович своим звучным голосом, хорошо знакомым нашим войскам.
- Здравия желаю, ваше императорское величество, - гаркнул узник.
- Какого полка?
- Пехотного калужского, второго батальона, - третьей роты.
- Давно ли в бегах?
- Пятый год, ваше величество.
Оказалось, что это, действительно был беглый солдат. Князь Голицын был поражён удивительной прозорливостью Государя.
- Я с первого взгляда угадал в нем солдата, - по выправке, - заметил Николай Павлович. Военная косточка сказывается не токмо в беглом, но и в любом отставном, хоть через двадцать лет после отставки.
- Если дело пошло на анекдоты, сказал А. А. Жандр, - то и я напомню вам о каламбуре, сказанном Государю каким-то артиллерийским цейхвахтером.
Брел он с какого-то именинного завтрака и встретился с императором. Отдает честь и едва стоит на ногах.
- Где ты служишь? - спросил Государь гневно.
- При артиллерийском депе.
- Депо не склоняется, - заметил Николай Павлович с улыбкой.
- Перед вашим императорским величеством всё склоняется, - отвечал цейхвахтер, - и сам склоняясь на слабых ногах.
Государь рассмеялся и тут же подарили каламбуристу "сколько-то на извозчика".
К концу вечера разговор перешел на тогдашнюю моду столоверчения. Не верил я в него тогда, как не верю и теперь. Между гостями А. А. Катенина зашёл спор "за и против", в нем особенно горячился молодой офицер военной академии - ярый "столовёрт".
Н. И. Бахтин заметил, что "вместо споров, всего лучше сделать опыт". Сделали опыт. Стол вертелся, очевидно, от нажима рук, делавших эксперимент.
- И теперь не верите? - спросил меня защитник спиритизма.
- Вы можете сказать мне как Галилей: "а земля (а стол) все-таки вертится", но я человек настойчивый и движения стола не могу приписывать духам.
- Не верите и тому, что стол может писать?
- И того менее.
- А я верю, - флегматически заметил Н. И. Бахтин, - в департаментах и вообще в присутственных местах, - "столы" пишут отношения, донесение, отзывы и т. д. Иного способа писания "столами" не допускаю. Класть бумагу на стол, чтобы писать - это понятно; но ставить для этого - стол на бумагу, может быть и ново, да нелогично.
Однако же защитник "пишущих столов" принес, заранее им припасенный игрушечный столик (спасибо Максим), с воткнутым в верхнюю доску карандашом и, пошла писать! Столик давал (под рукою экспериментатора) письменные ответы на задаваемые ему вопросы.
- Может ли он дать ответ на задуманный вопрос? - спросил я.
- Конечно может!
- В таком случае, позвольте мне записать "задуманное" и вручить кому-нибудь из нас для проверки.
И я написал на клочке бумаги невиннейший вопрос, - "хороша ли будет погода завтра?". Эту записку я передал Н. И. Бахтину.
Столик покряхтел и карандаш начал царапать по бумаге и через минуту наш спирит прочел во всеуслышание: "Неверующему нет откровения!".
Тогда я поверил, что находчивый столик и не мог дать лучшего ответа: оракул да и только! Ежели столик и не вертится, силой духов, то, по крайней мере, ловко вывёртывается.
Гордясь успехом, спирит предложит нам вызвать посредством столика дух какого-либо великого человека. Это уже не игрушка. Кого же вызвать с того света? Я хотел начать с Адама, да вспомнил, что наш праотец, конечно, не умел писать, да и большинство героев древности были люди неграмотные.
Общий голос гостей был подан за А. С. Пушкина и вопрос, предложенный "его тени", резюмировался словами: "Где пребывает его душа?".
Напоминание о великом поэте, в кругу людей, лично его знававших, набросило тень грусти на наше веселое общество. Я, внутренне, досадовал на сам выбор усопшего - для ребяческого опыта, для мистификации. Опыты подобного рода приличнее делать "in anima vili" (здесь с подопытным животным), - как говорят ученые; чем призывать "всуе имя бессмертного поэта" и спрашивать, "где душа его", когда она вся, - в его творениях?
Между тем столик писал; писал довольно долго, и, наконец, на подложенном под него листе бумаги, явились следующие стихи:
Входя в небесные селенья,
Душа печалилась моя,
Что средь земного треволненья
Вас оставлял надолго я!
По прежнему вы сердцу милы...
Но не земное я люблю -
И у престола Вышней силы
О вас, друзья мои, молю!
Я тут-же списал это стихотворение и за сим не делаю никаких на него комментариев.
Что это подделка довольно ловкая; что "тень Пушкина" этих стихов не могла написать, - в этом не может быть сомнений. Однако же, в этих стихах, есть и мысль, и звучность; их нельзя назвать "дубовыми" (хотя они и писаны деревянным столиком), в них, пожалуй, есть даже что-то Пушкинское.
Так, иногда наш брат-актер, может загримироваться схоже на какое-нибудь известное лицо, и голос себе подделает, - но изображаемой личностью все же не сделается.
Список этих стихов, без сомнения, разошелся по множеству рук и быть может сохранялся у многих из моих современников.