Рассказ
Я живу в обычном спальном районе, каких тысячи по стране. Наш двор — типичная бетонная клетка из пятиэтажек-хрущевок, построенных еще в шестидесятых. Стены давно потеряли цвет, и теперь их грязно-бежевый оттенок одинаков и в дождь, и в солнце. Окна первых этажей украшают решетки — кто от воров, кто просто так, для успокоения нервов. Между домами ветер гоняет прошлогодние листья и обертки от чипсов, которые вечно не долетают до баков.
Детская площадка давно уже не детская. Качели сняли лет пять назад — то ли сломались, то ли спилили на металлолом. Осталась одна ржавая перекладина, на которой теперь сушат матрасы. Скамейки здесь особенные: старые, деревянные, сработанные еще в те времена, когда доски не жалели. Они почернели от времени, кое-где прогнили, но стоять будут вечно — как все в этой стране.
Я знаю здесь каждый угол, каждую трещину на асфальте. Двор как двор. Пьют здесь редко, но метко: по пятницам компания мужиков с вечно уставшими лицами открывает пиво у подъезда, обсуждает политику и молча смотрит в телефоны. Бабушки сидят на лавочках у второго подъезда — там солнце держится дольше. Они следят за порядком, шушукаются и провожают каждого взглядом, будто сканируют на предмет нарушения тишины.
И вот в этом мире серости и усталости однажды появился ОН.
Помню тот день: начало октября, с утра моросил дождь, к обеду распогодилось. Я вышел выкинуть мусор и застыл с пакетом в руке. На лавочке у третьего подъезда сидел старик. Но слово «сидел» не передает и десятой доли того, что происходило. Он ВОССЕДАЛ. Спина прямая, ноги вместе, трость с серебряным набалдашником застыла вертикально, будто часовой на посту. На нем был костюм-тройка цвета слоновой кости — я такие только в кино про джаз видел. Жилетка застегнута на все пуговицы, в кармашке блестит цепочка от часов. Бабочка — настоящая, не на резинке, алая в темный горошек. На голове — шляпа. Не кепка, не берет, а самая настоящая фетровая шляпа с широкими полями, чуть сдвинутая набок.
На ногах — туфли. Вычищенные до такого зеркального блеска, что в них отражалось хмурое небо.
У его ног лежала газета, разложенная идеально ровно и придавленная кирпичикками, он кормил голубей. Но опять же — не так, как все. Он не швырял крошки в грязь, не разбрасывал горстями. Он брал кусочек белого хлеба, аккуратно отщипывал маленький фрагмент и клал его на газету. Голуби, поначалу шарахавшиеся от такого соседства, быстро смекнули выгоду. Они толпились у его ног, ворковали, залезали друг на друга, но ни одна птица не смела ступить на газету. Чистота — залог здоровья, видимо, этот закон они усвоили мгновенно.
Я простоял минуту, наверное. Потом прошел к бакам, выкинул свой пакет с мусором и, не удержавшись, остановился покурить неподалеку. Старик заметил мой интерес. Он чуть повернул голову, приподнял шляпу двумя пальцами и церемонно кивнул. Сказать, что я офигел — ничего не сказать. В нашем дворе так не принято. У нас кивают, если встретились взглядами, и то чаще просто отводят глаза.
Через неделю старик стал местной достопримечательностью. Бабки у второго подъезда разделились на два лагеря: одни считали его «блаженным», другие — «фраером, которому деть деньги некуда». Мужики с пивом косились с подозрением — чужой. Пацаны ржали. Старик не реагировал. Он просто сидел и читал газету — настоящую, бумажную, которую приносил с собой.
Однажды я не выдержал. Подошел, присел на краешек лавки, стараясь не напугать голубей.
— Доброго дня, — начал я. — Недавно переехали в наш дом? Странно видеть у нас во дворе человека одетого как английский лорд.
Он неторопливо сложил газету, убрал очки в футляр и повернулся ко мне. Глаза у него оказались светлые, голубые, с хитринкой. И совсем не старческие — живые, цепкие, будто он только вчера вышел на сцену, а не сидит на старой лавке в спальном районе.
— Понимаешь, сынок, — сказал он голосом, в котором явно слышалась театральная школа, поставленный, глубокий, с приятной хрипотцой. — Я артист. Всю жизнь играл в театре. Сорок лет. Сцена была моим домом, моей женой, моей жизнью. А теперь сцена — вот эта лавочка. Зрители — голуби да прохожие.
— Но зачем костюм? — не унимался я. — Тут же никто не смотрит. Тут бабки с сумками да алкаши.
Он улыбнулся — тепло, снисходительно, как улыбаются несмышленым детям.
— Если я выйду в халате, я предам себя, — сказал он тихо, но твердо. — Понимаешь? Артист не имеет права выходить к зрителю не в образе. Даже если зритель — вон тот голубь с ободранным крылом. Я играю для него. Я играю жизнь. И если я сыграю плохо сегодня — завтра мне будет стыдно смотреть в зеркало.
Он протянул мне кусочек хлеба. Я машинально взял, покрошил голубям. Мы сидели молча минут десять. Потом он поднялся, поправил шляпу, оперся на трость.
— До завтра, молодой человек. В десять утра. Не опаздывайте — сегодня дают «Вишневый сад», — подмигнул он и медленно, с королевской осанкой, пошел к своему подъезду.
Я еще долго курил, глядя ему вслед. И поймал себя на мысли, что завтра в десять я снова приду сюда. Просто посидеть рядом.
Он умер через полгода. В марте, когда снег уже сошел, но было сыро и промозгло. Соседи сказали — сердце. Отключилось тихо, во сне. Хоронили его странно: пришло человек пять старушек из нашего двора, двое мужиков с первого этажа и я. Еще был какой-то мужчина в дорогом пальто, не из нашего района, молча постоял в стороне и уехал на черной машине. Наверное, сын. А может, кто из театра.
Квартиру быстро прибрал дальний родственник. Ремонт затеял, окна поменял на пластиковые, старую мебель выкинул на помойку. И среди всего этого хлама — продавленного дивана, рассохшегося серванта, стопки пожелтевших программок — лежала картонная коробка. В ней были костюмы.
Я увидел их, когда проходил мимо контейнеров. Фрак, расшитый бисером, который на свету переливался, как настоящие бриллианты. Белоснежная манишка. Трость с серебряным набалдашником — та самая. И шляпа. Фетровая шляпа, чуть сбившаяся набок, но все еще прекрасная. Они валялись вперемешку с пустыми бутылками и старыми плинтусами. На шляпу наступил чей-то сапог, оставив грязный след.
Я постоял минуту. Потом развернулся и ушел. Не смог.
На девятый день ровно в десять утра я вышел во двор. На мне был старый пиджак — не костюм-тройка, конечно, просто пиджак, который я надевал пару раз на свадьбы. В руках — батон. Я сел на его лавочку, расстелил на коленях газету и начал крошить хлеб. Голуби слетелись сразу, будто ждали.
Бабки у второго подъезда зашептались. Пацаны, гонявшие мяч, на минуту остановились и уставились на меня. Я поймал взгляд одного из них, пацан лет десяти, в растянутой шапке и спортивных штанах с пузырями на коленях. Он смотрел серьезно, без тени насмешки.
Я сидел до одиннадцати. Потом встал, отряхнул крошки, поправил пиджак. До завтра, зрители...
Если понравилось, ставьте лайк и подписывайтесь на Новости Заинска