Испытываю смешанные чувства от прочтения: с одной стороны, я люблю такие погружения в мир искусства - он для меня совершенно неизведанная территория, загадочная и манящая, с другой - искусство занимаются люди, почти обычные со своими психологическими гусями и тараканами, поэтому вроде бы понятно все должно быть. При наложении этих двух представлений возникают иногда любопытные эффекты.
А еще есть территория, где происходит развитие событий, в искусствоведческих произведениях она обычно накладывает свой отпечаток на сюжет и героев. Италия - это не просто географическая локация, это особый модус бытия, где эстетическое переживание вплетено в повседневность, где красота становится фоном человеческого существования. Пирс, казалось бы, дает читателю обещание такой Италии: описание Рима, Сиены, архитектурных памятников присутствует в тексте. Рим и Лондон как будто одинаковы, города-близнецы, к сожалению.
В этом смысле роман Йена Пирса, открывающий цикл расследований отдела по борьбе с преступлениями в сфере искусства, предлагает читателю интересный, хотя и небесспорный материал для социально-психологического анализа.
Главные герои романа: генерал Боттандо и его помощница Флавия наделены автором функциями расследователей, но лишены убедительных профессиональных и национальных черт. Как справедливо отмечают читатели, персонажи «не похожи на эмоциональных итальянцев» , что в контексте социальной перцепции является серьезным упущением. С точки зрения этнопсихологии, ожидаемо, что представители итальянской правоохранительной системы должны демонстрировать определенные культурно-специфичные паттерны коммуникации, однако Пирс предлагает унифицированную, «глобализированную» модель поведения, что снижает достоверность нарратива.
Фигура генерала, снизошедшего до оперативной работы, также выглядит социально-ролевым нонсенсом. Созданный Пирсом образ может сформировать у читателя искаженное представление о функционале руководящего состава правоохранительных органов.
Еще один главный герой, Джонатан Аргайл, представляет собой классический тип «дезориентированной в социальном пространстве личности», который исследователи обнаруживают в литературе при описании кризисных явлений . 28-летний «вечный студент» , чьи догадки поражают своей нереалистичностью , а поступки — опрометчивостью , демонстрирует когнитивный диссонанс между высокой профессиональной компетентностью в узкой области (искусствознание) и полной социальной неприспособленностью. Это может быть интерпретировано как авторская попытка репрезентировать гипертрофированный профессиональный аутизм, однако в силу схематичности образа, Аргайл воспринимается не как глубокий характер, а как носитель набора поведенческих клише: потерялся, попался, не подумал об эффекте... выдал гениальную идею. В такие моменты хочется воскликнуть: не верю!
Аргайл не проживает свою жизнь — он словно исполняет партию, прописанную автором. В нем нет той внутренней свободы, которая позволяет читателю идентифицироваться с героем. Когда читатель спрашивает: «Ну куда же вы лезете?» — это не просто досада на глупость персонажа, это сигнал о нарушении психологической достоверности. Мы не видим внутренних мотивов, стоящих за опрометчивостью, не ощущаем системы ценностей, которая оправдывала бы риск.
Весь сюжет романа строится вокруг серии коммуникативных сбоев. Персонажи не слышат друг друга, их диалоги, «простые, незамысловатые» . С точки зрения психологии затрудненного общения, взаимодействие в «Загадке Рафаэля» можно охарактеризовать как формальное и лишенное эмпатии . Это особенно заметно в контрасте между декларируемой итальянской эмоциональностью и фактической сдержанностью персонажей.
«Загадка Рафаэля» Йена Пирса — произведение, которое, подобно картине Мантини, скрывающей подлинного Рафаэля, обещает глубину, но остается на поверхности. Главный недостаток романа, на мой взгляд, — не в сюжетных нестыковках или однообразии диалогов, а в отсутствии подлинности, того самого «здесь-и-сейчас» бытия, которое делает литературу искусством, а не ремеслом.
Читатель приходит в этот текст с надеждой на встречу — с Италией, с искусством, с Другим. Но вместо подлинного диалога получает функциональное взаимодействие, вместо проживания — информирование.
Не могу рекомендовать книгу к прочтению, и сама продолжать читать цикл, пожалуй, не буду.