Всем утра доброго, дня отменного, вечера уютного, ночи покойной, ave, salute или как вам угодно!
Подача нынешнего месяца у нас сложится в не совсем традиционном стиле - прежде всего в связи с отсутствием в нем неизменного корреспондента из Белокаменной Александра Яковлевича Булгакова. Июньские письма его брату числом малы, а сведения в них столько незначительны, что, пожалуй, придется вовсе обойтись без него. Да и без Москвы, решившей, кажется, взять отпуск от бесконечных потрясений последних семи месяцев. Впрочем, позже ненадолго мы в Первопрестольную всё же вернемся - повод сыщется... А пока - в Петербург! Сюда добралась, наконец, траурная процессия с августейшим телом...
- ... Смотрел похоронную процессию императрицы Елизаветы Алексеевны. Вышел из дому слишком рано и с тремя товарищами бродил по Летнему саду. Мы смотрели на толпу, пеструю и крайне разнообразную, замечали физиономии. Наконец мне надоело ждать, и я уже собрался идти домой. Вдруг пушечные выстрелы возвестили приближение процессии. Я занял не особенно выгодное место, но пришлось им довольствоваться, ибо теснота была невообразимая. Процессия между тем приблизилась. Я навел мой лорнет, начал рассматривать и, признаюсь в моем бесчувствии, не увидел ничего, что бы меня сильно тронуло. Впрочем, этому, конечно, я сам виноват. Я вообще не охотник до зрелищ, полагающих такое великое различие между человеком и человеком... Девицы Патриотического общества, шедшие по две в ряд; мужики в богатых кафтанах, жалованных им покойною императрицею; фигуры в черных мантиях; роскошная карета покойницы; великолепный гроб с ничтожными останками величия -- все это проносилось передо мной, как китайские тени. В заключение я, как малая капля в океане, отхлынул с толпой от Марсова поля и направился домой, повторяя про себя избитые, но многозначительные слова: "суета сует" и т.д...
Это - заметки нашего нового - с сего года - знакомца Александра Васильевича Никитенко (или - как почти наверняка писалось бы в традициях позапрошлого века - "Никитенки"). Тремя днями позже доведется ему попасть в усыпальницу русских царей в Петропавловской крепости... Как можем убедиться из первой записи и из следующей, наедине с собою Никитенко по убеждениям - чистейшей воды демократ. В 1826-м - опаснейшее заблуждение... К тому же - хоть это и "дневник", но, кажется, сквозит в тексте некоторая рисовка, поза, рассчитанная на читателя постороннего и позднего - вроде того, как это прослеживается в дневниках Алексея Вульфа, которые мы в следующем году (если доведётся, разумеется!) непременно задействуем.
- Церемониймейстер печальной процессии Ш. возил меня сегодня в Петропавловскую крепость, или, лучше сказать, в церковь при ней, посмотреть печальное убранство оной. Церковь необширна, но с гробами покоящихся в ней царей, с высоким пышным катафалком, на коем возлежал новый прах, готовый тоже занять место под печальными сводами, -- все это представляло нечто мрачное и величественное. Картина эта в первую минуту произвела на меня сильное впечатление. Но моему торжественному настроению духа был скоро положен конец. Вокруг катафалка, как рой трутней, вертелась толпа придворных дам и мужчин: они шептались, шаркали, любезничали, волочились с видом деловой важности, очевидно, воображая, что отправляют службу отечеству. "Да, Господа, -- подумал я, -- это ваше дело. Вы всегда у места там, где нечего делать". Как суетятся они, какая озабоченность во взглядах, какое самодовольство на лицах! О, это великие люди... при похоронах царей. Выходя из крепости, я взглянул на решетчатые окна тюрем. И там те же могилы! Бедные страдальцы! Ах, если бы и вы умели, как те, другие, находить удовлетворение в самодовольстве: ведь оно способно скрасить самый ад, имея в него доступ. Ваши счеты с сердцем, конечно, могут дать вам полное удовлетворение, но счеты с разумом, пожалуй, дадут в итоге горький осадок недовольства и сомнений. И праведник, если хочет действовать, должен быть мудр, ибо праведник без мудрости -- бессильное дитя...
Нечасто мы публикуем строки, выведенные рукою Высочайшей - к тому же, писанные в частном порядке, приватным, так сказать, образом. Хотя - какая вообще возможна приватность, хотя бы и семейном кругу, когда ты - царь, а мать - вдовствующая императрица? Итак, строки из письма от 25 июня Николая Павловича матери Марии Фёдоровне.
- ...Что касается моего поведения, дорогая матушка, то компасом для меня служит моя совесть. Я слишком неопытен и слишком окружен всевозможными ловушками, чтобы не попадать в них при самых обычных даже обстоятельствах. Я иду прямо своим путем — так, как я его понимаю; говорю открыто и хорошее и плохое, поскольку могу; в остальном же полагаюсь на Бога. Провидение не раз благословляло меня в некоторых случаях жизни, помогая мне в самых запутанных по видимости делах достигать удачи единственно благодаря простоте моих жизненных правил, которые целиком в этих немногих словах — поступать, как велит совесть. Я хорошо знаю, что и тогда, когда кажется, что следуешь велениям этого правила, можно все же ошибиться; но так как я видел, что, пренебрегая им, люди делали ошибки на каждом шагу, я предпочитаю заблуждаться честно, нежели как-нибудь иначе, и иметь совершенно спокойную совесть. Да поможет мне Бог; так как он захотел возложить на меня это ужасное бремя, то я буду нести его до тех пор, пока у меня хватит силы, покорно принимая горести и заботы; ибо таков, очевидно, мои жребий.
Гм... Ну - красиво, да. "Рука Всевышнего Отечество спасла". Вера в "жребий", нести который - его крест. И в то, что если уж заблуждаться - то "честно". Николай Павлович именно что "честно" пронес свой жребий тридцать лет, отстаивая и свои заблужденья, и свою веру в Россию - так, как он это понимал и видел. Наверное, поэтому его собственное завещание Наследнику Александру Николаевичу читается как-то особенно... трогательно. Наука царская на поверку оказалась нехитра, но есть в немудреных этих словах что-то искреннее, настоящее... Хотя, конечно, можно ли трактовать как "настоящее" непонятную его жестокость по отношению к женам и детям декабристов - неизменный козырь ненавистников Императора?
...Ежели-бъ, чего боже сохрани, случилось какое-либо движенiе или безпорядокъ, садись сейчасъ на коня, и смѣло явись тамъ, гдѣ нужно будетъ, призвавъ, ежели потребно, войско, и усмиряй, буде можно, безъ пролитая крови. Но въ случай упорства, мятежниковъ нещади, ибо, жертвуя нѣсколькими, спасаешь Pocciю...
...Съ начала, входя въ дела, спрашивай, какъ делалось до тебя, и не изменяй ни въ чемъ ни лицъ, ни порядка дѣлъ. Дай себе годъ или два сроку, хорошо ознакомься съ делами и съ людьми — и тогда царствуй.
... Будь къ войску милостивъ, доверчив. и береги его; но не дозволяй попускать по службе того, что прежде не терпелось.
... Будь вообще кротокъ, обходителенъ и справедливъ; cie последнее слово вмѣщаетъ и снисходительность и строгость, съ которыми оно неразлучно.
... Будь милостивъ и доступенъ ко всемъ нещастнымъ, но не расточай казны свыше ея способовъ.
Июнем, исполнив последние скорбные обязанности по отношению к усопшему месяцем ранее зятю, уезжает из Петербурга в Ревель вместе с семьёю покойного Карамзина князь Пётр Андреевич Вяземский. В письме его к Пушкину - и мудрость старшего товарища, и тоска.
- Ты знаешь о печальной причине приезда моего в Петербург. Хотя ты и шалун и грешил иногда эпиграммами против Карамзина, чтобы сорвать улыбку с некоторых сорванцов и подлецов, но без сомнения ты оплакал его смерть сердцем и умом: ибо всякое доброе сердце, каждый русский ум сделали в нём потерю не возвратную, по крайней мере для нашего поколения. Говорят, что святое место пусто не будет, но его было истинно святое и истинно на долго пустым останется. Завтра едем с Карамзиными в Ревель: не знаю, долго ли там останусь с ними, но буду тебе писать оттуда, а теперь писать нет ни времени, ни мысли, ни духа. — На твоем месте написал бы я письмо к государю искреннее, убедительное: сознался бы в шалостях языка и пера с указанием однакоже, что поступки твои не были сообщниками твоих слов, ибо ты остался цел и невредим в общую бурю; обещал бы держать впредь язык и перо на привязи, посвящая всё время свое на одни занятия, которые могут быть признаваемы (а пуще всего сдержал бы свое слово), и просил бы дозволения ехать лечиться в Петербург, Москву или чужие краи. Вот мой совет! — Обнимаю тебя.
Любопытнейшее совпаденьице. Письмо князя Петра отправлено 12-го июня. Письмо Пушкина Николаю I - датируется своеобразно: "11 мая — первая половина июня 1826 г". Я сейчас поясню - к чему клоню. Вот эта последняя фраза Вяземского: "... и просил бы дозволения ехать лечиться в Петербург, Москву или чужие краи". Слово АС - его официальное июньское обращение к Императору.
- Всемилостивейший государь! В 1824 году, имев несчастие заслужить гнев покойного императора легкомысленным суждением касательно афеизма, изложенным в одном письме, я был выключен из службы и сослан в деревню, где и нахожусь под надзором губернского начальства. Ныне с надеждой на великодушие Вашего императорского величества, с истинным раскаянием и с твердым намерением не противуречить моими мнениями общепринятому порядку (в чем и готов обязаться подпискою и честным словом) решился я прибегнуть к Вашему императорскому величеству со всеподданнейшею моею просьбою. Здоровье мое, расстроенное в первой молодости, и род аневризма давно уже требуют постоянного лечения, в чем и представляю свидетельство медиков: осмеливаюсь всеподданнейше просить позволения ехать для сего или в Москву, или в Петербург, или в чужие краи.
Письмо из одной столицы в другую шло тогда 4-5 дней. Из Петербурга в псковскую глубинку - ну, предположим, все пять, а то и шесть. Будем считать, что Пушкин получил весточку от князя Петра 17-го. Черновик собственного послания к Государю лежал с мая. Оставалось лишь послушаться совета Вяземского, ухватиться за "чужие краи" и бегом - отсылать... Нет, разумеется, глупость какая! Вполне допускаю мысль, что два этих письма даже не пересеклись, к тому же, что кажущаяся сейчас едва ли случайным совпаденьем фраза "в чужие краи" - весьма расхожа и отнюдь не редка. Например, не далее как в том же мае, прослышав, что живой покамест ещё Карамзин отбывает на предоставленном царем корабле лечиться в Италию, дядя АС Василий Львович пишет по сему поводу "Экспромт на отъезд Н. М. Карамзина в чужие краи". Ну, по случаю заодно и процитируем:
Дельфийский бог, венец тобою дан
Историку, философу, поэту!
О, будь вождем его! Пусть, странствуя по свету,
Он возвратится здрав для славы россиян!
Нет, не возвратится... Ибо тогда же уплывет в краи столь далёкие, что вернуться оттуда никому ещё не удавалось. Те же "чужие краи" упоминаются и Катениным - в сцене знакомства его и юного Пушкина ещё в 1817-м... Так что оставим домыслы о некоей особой менторской роли Вяземского в судьбе Пушкина в тот период жизни поэта - до такой степени, что прошение Государю выглядит едва ли не копией князевых наставлений - с перестановкою лишь месторасположения Москвы и Петербурга.. Из авторской гордости - как бы...
Между прочим, тем самым июнем на вакации в Тригорское приезжает дерптский студент Николая Языков. Отношение его и пушкинским стихам, и к самому АС было... своеобразным - вплоть даже до полнейшего отрицания первых глав "Онегина". Он поднимался к вершине Парнаса своим собственным поэтическим путем - в чём мы нередко могли убедиться в публикуемых на страницах РРЪ стихам его. Однако тот июнь изменил многое: его оба будут помнить всю жизнь - как один из лучших и незабываемых моментов, случающихся обыкновенно, когда встречаются две ярких личности, имеющих к тому же в любовницах одну Музу. Позже, в августе, Пушкин напишет Языкову в Дерпт:
О ты, чья дружба мне дороже
Приветов ласковой молвы,
Милее девицы пригожей,
Святее царской головы!
Огнем стихов ознаменую
Те достохвальные края
И ту годину золотую,
Где и когда мы: ты да я,
Два сына Руси православной,
Два первенца полночных муз, —
Постановили своенравно
Наш поэтический союз...
Уже в 1828-м - ещё - и снова в Дерпт, где Языков всё ещё учится - и не очень усердно...
К тебе сбирался я давно
В немецкий град, тобой воспетый,
С тобой попить, как пьют поэты.
Тобой воспетое вино...
Их переписка будет продолжаться ещё 10 лет. Последнее письмо - 1836 года, Языков пишет Пушкину из родового села своей же фамилии:
- Спасибо вам, что вы обо мне вспомнили в Тригорском… тогда я был легок!.. Ваш «Современник» цветет и красуется: жаль только, что выходит редко; лучше бы книжки поменьше, да чаще...
Ну, а пока же - оставим новых друзей проводить незабываемые недели вместе. И хоть приведенный ниже отрывок - из послания Вульфу, написанного двумя годами ранее, кажется, его с легкостью можно применить и к давешней встрече двух поэтов:
Чудо — жизнь анахорета!
В Троегорском до ночи,
А в Михайловском до света;
Дни любви посвящены,
Ночью царствуют стаканы,
Мы же — то смертельно пьяны
То мертвецки влюблены
А вот где и с кем годами ничего не меняется - так это в Нежинской гимназии в Николенькой Яновским-Гоголем. Сколько лет мы наблюдаем за ним, как ни тщимся уловить зарождение той искры, из которой вдруг - этак пшшш-дрынц! - покажется хоть на пару мгновений вдруг автор "Мертвых душ", "Невского проспекта" и "Вечеров...", а всё не видать... Забрезжило что-то такое прошлым апрелем - когда не стало папиньки; горе пробудило неожиданно в юноше проблески подлинного дара... Но нынче - июнь 1826-го, и мы - как ни лорнируй происходящее в Нежине - вновь расписываемся в решительной невозможности узреть искомое... Просто большое дитя, разлученное с отчим домом.
- Вы, верно, на меня сердитесь маминька: что до сих пор не отвечаете на письма мои. Сделайте милость простите меня! Я вам уже сказал, что это было в последний раз и с тех самых пор обещался писать к вам по два раза в месяц и твердо выполню обещание. Годичное испытание у нас давно началось и скоро кончится. Числа 18-го будет уже можно мне ехать. Полгода как не бывало! Я льщусь надеждою в этом месяце вас увидеть. Вы не поверите, маминька, с каким нетерпением я жду этого свидания. Не знаю, захотите ли вы мне сделать здесь платье, только в таком случае надо прислать за мною с деньгами гораздо ранее. Я спрашивал у Симона, можно ли у него теперь занять, но он божится, что у него нет и что его все деньги теперь на руках, которых он не надеется скоро получить, а у меня платья почти совсем нет. На это письмо я еще ожидаю вашего ответа... Не знаю, будете ли вы довольны, но только я намерен привезть вам кое-что, в засвидетельствование, что я не даром провел здесь протекшее полугодие. Ваше одобрение будет для меня лестною наградою.... Ежели угодно будет вам заказать мне здесь платье, то надо прежде 18-го прислать за мною в ожидании чего остаюсь вашим послушнейшим и до беспамяти вас любящим сыном
Спустя девять дней - новое письмо. Стоп-машина! Концепция поменялась. Кроме платья...
- У нас, где нет ничего постоянного, вздумалось г-ну директору отложить экзамен, и об этом только сегодня нас уведомили. Пишу к вам, ежели только письмо застанет экипаж невысланным, чтобы присылать уже не к 18-му, а к 22-му. Ежели же выслан с тем, чтобы сделать мне платье, то он выслан как раз в пору, потому что шить платье здесь будут по крайней мере дней пять.
Должен заметить из многолетних наблюдений - Гоголь умеет добиться своего. Когда ему что-то нужно - скрыпку, бархату, книг, просто денег - он нарочно педалирует требуемое по несколько раз, вставляя нужное слово во все части письма, - так, что такой рефрен и захочешь, да не забудешь. Стеснительные и излишне совестливые - берите на заметку!
И под занавес месяца - в Москву... как и было спланировано заранее. В Белокаменной началом июня женится 26-летний Евгений Боратынский. Женится счастливо - и, кажется, по любви. Невесту все поголовно описывают дурнушкой, хотя на двух ей парсунах - в молодости и возрастном - мы можем видеть даму вполне интересную - видимо, подольстили живописцы? Кстати, ещё маем Вяземский упреждал о сем Пушкина, описывая Анастасию Львовну с возможною... деликатностью.
- Ты знаешь, что твой Евгений захотел продолжиться и женится на соседке моей Энгельгардт, девушке любезной, умной и доброй, но не элегической по наружности
Сосватал поэту 22-летнюю девицу Анастасию Энгельгардт Денис Давыдов, не так давно более прочих хлопотавший о царском прощении набедокурившему в юности Боратынскому. Невеста, помимо того, что основательно влюбилась в Евгения, была к тому же и богата - в приданое отец дал за ней несколько имений, в одном из которых - подмосковном Муранове - и поселилась молодая чета. У друзей поэта столь ранний (так уж они сочли) брак вызвал более вопросов, чем радости за собрата по Парнасу. Характерно, между прочим, письмо былого собутыльника жениха - Лёвушки Пушкина - такому же беспечному гулене и гуляке Соболевскому, в котором Пушкин-младший разражается гневной и страстной филиппикой в адрес попустителей произошедшего.
- ... Всё это время я проклинал тебя, Москву, московских, судьбу и Баратынского. Нужно было вам, олухам и сводникам, женить его! Чему вы обрадовались? Для того чтобы заняться сватовством, весьма похвальным препровождением времени, вы ни за грош погубили порядочного человека. Баратынский в течение трёх лет был тридцать раз на шаг от женитьбы; тридцать раз она ему не удавалась... Он ни минуты, никогда не жил без любви и, отлюбивши женщину, она ему становилась противна. Я всё это говорю в доказательство непостоянного характера Баратынского, которого молодость не должна бы быть обречена семейной жизни. Ты скажешь, что он счастлив. Верю... но подождём, чем кончится, говорит басня, а тяжело заплатить целым веком скуки и отвращения много, много за год благополучия. Баратынского вечно преследовала мысль, что жениться ему необходимо; но кто же из порядочных верил ему? Не говоря об характере Баратынского, спрашиваю тебя, обстоятельства его допускали ли его до этой глупости. Какую он выбрал себе дорогу?.. Для поэзии он умер; его род, т. е. эротический, не к лицу мужу; а теперь из издаваемого собрания своих сочинений он выкидывает лучшие пьесы по этой самой причине, а исключить Баратынского из области поэзии это шутка Эрострата, и тебе подобает слава сия — радуйся! Что ж ему остаётся? Быть помещиком, и в этом случае нужно было очень подождать вступать в брак...
Мнение Лёвушки - не одиноко, в той или иной степени подобным образом так считали многие - не исключая и Пушкина, со свойственной меж ним и князем Петром неподцензурной откровенностью рассудившему женитьбу так:
- Правда ли, что Баратынский женится? боюсь за его ум. Законная ***** (обозначим слово из 5 букв как "женскую гендерную особенность" - РРЪ) — род теплой шапки с ушами. Голова вся в нее уходит...
Сам же Боратынский комментировал свой брак с предельной простотою: "Я женат и счастлив". На том и порешим"
Таким - или примерно таким - увиделся мне июнь 1826-го, а уж хорош он был или плох - решать всяко не мне, я - всего лишь скромный собиратель и огранщик драгоценностей, щедро рассыпанных по отечественной Истории.
С признательностью за прочтение, мира, душевного равновесия и здоровья нам всем, и, как говаривал один бывший юрисконсульт, «держитесь там», искренне Ваш – Русскiй РезонёрЪ
Предыдущие публикации цикла "Однажды 200 лет назад...", а также много ещё чего - в иллюстрированном гиде "РУССКiЙ РЕЗОНЕРЪ" LIVE