Сегодня к нам заглянул Михалыч. Дедан, как мы его зовем по привычке, хотя ему уже за восемьдесят. Статный, с седыми усами, он всегда напоминал мне Николая Николаевича Дроздова – та же неспешная мудрость в глазах, та же любовь к жизни, к каждому ее проявлению. Но сегодня что-то было не так. Грустинка закралась в его обычно ясные глаза, и уголки губ, обычно готовые к легкой улыбке, были опущены.
Мы сидели на кухне, пили чай с малиновым вареньем, а Дедан молчал, задумчиво глядя в окно. Я уже собирался спросить, что его тревожит, как вдруг он вздохнул и начал:
— Иду я сегодня мимо этих… как их… уличных мусорных баков. И что я вижу? Гора. Целая гора книг. Пушкин, Тургенев, Чехов… Ужас. Просто ужас. Не читают люди книги.
Он покачал головой, и в его голосе прозвучала такая неподдельная боль, что я невольно вздрогнул.
— Вот помню, — продолжил Дедан, словно проваливаясь в воспоминания, — был у нас сосед, Витька Гнусарев. Гнусавый такой, вечно что-то бормотал себе под нос. Молодой был тогда, лет двадцать ему, наверное. И вот как-то подходит он ко мне, глаза горят, весь такой довольный.
Дедан слегка прищурился, имитируя гнусавый голос Витьки:
— «Дядя Миш, — говорит, — я стенку купил!»
Михалыч сделал паузу, словно давая мне время представить ту самую стенку, которая в советские времена была пределом мечтаний, дефицитом, за которым гонялись годами.
— «Теперь, — продолжает Витька, — я на книги подписался! Стенку ими надо теперь забивать!»
Дедан снова покачал головой, но на этот раз в его глазах мелькнула искорка былого негодования.
— Дурак ты, Витька! — ответил я ему тогда. — Книгами стенку не забивают, их читать надо!
Он замолчал, и тишина на кухне стала какой-то особенно густой, пропитанной его грустью.
— А теперь, — произнес Дедан, и голос его дрогнул, — теперь и стенки никому книгами забивать не надо. Вот они… на помойке.
Он снова посмотрел в окно, и я увидел, как в его глазах отражается не только печаль, но и какая-то безысходность. Безысходность человека, который всю жизнь верил в силу слова, в мудрость, заключенную в печатных строках, и вдруг столкнулся с тем, что этот мир, кажется, больше не нуждается в его сокровищах.
Я не знал, что сказать. Как утешить человека, который видит, как на его глазах рушится целый мир, мир, который он так любил и ценил?
Мы сидели так еще какое-то время, и я чувствовал, как его боль передается мне. Не просто боль за выброшенные книги, а за что-то гораздо большее – за утрату ценностей, за исчезновение целой эпохи, где книга была не просто предметом, а окном в другие миры, собеседником, учителем.
— Понимаешь, — продолжил Дедан, словно читая мои мысли, — раньше, чтобы достать хорошую книгу, нужно было приложить усилия. Записаться в очередь, выстоять ее, а потом беречь эту книгу, как зеницу ока. Перечитывать, обсуждать с друзьями. Каждая книга была событием. А сейчас…
Он махнул рукой, словно отгоняя неприятные мысли.
— Сейчас все есть. В интернете. Нажал кнопку – и вот тебе любой Пушкин, любой Тургенев. Но это не то. Это не то же самое, что держать в руках старую, пожелтевшую от времени книгу, чувствовать запах типографской краски, перелистывать страницы, на которых, возможно, остались пометки предыдущих читателей. В этом было что-то живое, что-то настоящее.
Я кивнул, вспоминая свои детские годы, когда библиотека была для меня храмом, а каждая новая книга – открытием. Мы с Деданом были из разных поколений, но в этом вопросе наши чувства совпадали.
— А ведь книги – это же не просто буквы на бумаге, — продолжал Михалыч, его голос снова обрел силу, но теперь в нем звучала не только грусть, но и какая-то пронзительная мудрость. — Это память. Память о тех, кто их писал, о тех, кто их читал. Это связь между поколениями. Это то, что делает нас людьми. Если мы перестанем читать, мы перестанем думать. Перестанем чувствовать.
Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидел не только печаль, но и вызов. Вызов, обращенный ко мне, к нашему поколению.
— Не дайте этому умереть, — сказал он тихо, но с такой силой, что я почувствовал, как по моей спине пробежал холодок. — Не дайте книгам оказаться на помойке. Читайте. Читайте сами, читайте своим детям. Рассказывайте им о том, что такое книга. О том, что в ней заключена целая вселенная.
Я молчал, переваривая его слова. В них было столько правды, столько боли и столько надежды. Надежды на то, что еще не все потеряно, что еще можно что-то изменить.
Он улыбнулся, и эта улыбка, хоть и была омрачена грустью, все же была настоящей. Улыбкой человека, который, несмотря ни на что, продолжает верить в лучшее. И в этот момент я понял, что грустинка Михалыча – это не просто его личная печаль. Это печаль всех тех, кто понимает, что теряет человечество, отворачиваясь от своих корней, от своей культуры, от своей души. И я почувствовал, что теперь эта грустинка закралась и в меня. Но вместе с ней пришло и желание что-то изменить. Начать с себя. Взять в руки книгу. И много читать....