Сидя на холодном кафельном полу, я чувствую, как разгоряченное тело понемногу начинает остывать. Но разум все так же пылает и отказывается принимать действительность. Я слышу только крики. Только крики, крики, бесконечные крики.
Помню тот момент, когда невыносимая боль потуг сменилась облегчением, и мне шмякнули на грудь мокрый, сморщенный комочек. Что я чувствовала? Счастье от того, что все закончилось. А потом посмотрела на моего ребенка, и неимоверной гормональной волной меня накрыла необъятная, безграничная любовь. Я целовала его маленькие пальчики, гладила крошечный носик. Потом меня увезли в одну палату, его - в другую. Мы виделись, когда его приносили кормить, когда я прогуливалась по отделению, где весь замотанный в пеленку лежал мой сынок. Это было самое счастливое время.
Да, было тяжело поначалу. Грудь превратилась в одну сплошную мозоль, но я была все равно счастлива. Потом выписка. Шарики, цветы, Квартира, украшенная праздничными плакатами, и эйфория первых дней материнства сменилась адом. Я слышу этот крик постоянно. Не могу сходить в туалет нормально, в душ. Я слышу только, как он орет, и это раздирает мне душу.
Муж придумал, что ему надо работать много, и лучше 24 часа: «Я же ради вас стараюсь, чтобы у вас все было». А если мне не нужно это «все»? Если мне нужно, чтобы мой любимый человек был рядом? «Почему ты не убрала? И где глаженая рубашка?» - говорит мне иногда Паша. Что? Рубашка? А ручки у тебя на что? Я не могу помыться, а ты про рубашку! И никто не спроси!, как я себя чувствую. Почему-то всем стало плевать на меня. На меня! На отдельного человека, на личность! Все спрашивают, как малыш?
Сколько поел, сколько срыгнул. Почему никто не спросит, как у меня дела? Что чувствую я, не нужна ли мне помощь? Я перестала быть собой и превратилась из красивой женщины в растрепанную нервную бабку. «Одевайся теплее. Ешь витамины и правильно питайся». Нет, это говорит мне мама не потому, что волнуется за меня, а потому, что внук не должен страдать от не-хватки витаминов. Если он не ест, то орет. Если не орет, то ест.
Я вижу эти постылые стены, потолок, который падает уже на голову, и мне больно. Больно даже не от того, что не могу влезть в свои любимые джинсы, или что у меня теперь вместо живота какой-то кожаный мешок беспомощно свисает вниз. Нет, мне больно от того, что всем плевать на меня.
Я не могу больше. Я сижу в темноте, а мой ребенок все так же орет. Я представляю, какой он уже багровый от крика и как у него трясутся маленькие ручки и ножки. Но я устала. Устала укачивать. Устала. Я хочу спать. Просто в тишине поспать, не просыпаясь, часов 6 подряд. Хотя можно и 5. Да я уверена, что и 4 часов мне бы тоже хватило! Всего лишь 4 часа. Это то время, которое мой муж тратит на игры в компьютере, когда приходит с работы.
Знаете, у меня появилась мечта. Угадаете? Наверное, нет. Я хочу, чтобы меня сбила машина, чтобы попасть в реанимацию и полежать в тишине. Где никто не орет, не срыгивает на меня, не обсасывает мне грудь до крови. Я хочу тишины и спокойствия. Почему мне все родственники говорили, что это счастье? Что ребенок будет спать первые три месяца просто постоянно?
Где это написано? Это вранье! Нет такого. А еще давление общественности. Сначала что надо, вот прямо надо замуж, потом надо ребенка, да еще и родить самой, а то если ке-сарево, то не рожала, значит, и не мать. Кормить грудью, так как, если не кормишь, то тоже не мать.
Я плачу от бессилия. От поглощающей усталости и безысходности. Отбросив подушку в сторону, встаю и иду в спальню, где на кровати лежит орущее существо, которое когда-то, разрывая меня на части, появилось на свет.
Открываю окно, и сразу же в комнату врывается пронизывающий питерский ветер. Он колючий, холодный, но такой приятный. Может быть, он мне поможет? Не могу смотреть на сына. Не могу видеть, как он трясется. Я смотрю вниз и вижу, что там все чистое и такое холодное. Мне надо туда! Я знаю, что мне надо туда, потому что там будет тишина. Раз и все. Скользкий подоконник. Но не он виноват в том, что не могу залезть. С теми габаритами, что у меня стали, не так просто покорить даже высоту табуретки.
Вот теперь я сижу в открытом окне, свесив ноги вниз. Мокрый ветер все так же врывается в комнату, оставляя после себя маленькие капельки дождя. Я чувствую, как волосы становятся влажными, лицо прохладным, а в душе растет спокойствие.
Смотрю перед собой, стараясь понять, зачем я вообще сюда залезла.
Что-то не то. Почему стало так тихо? Спокойствие начинает затягивать паутина страха. Я не слышу криков.
Почему? Что случилось? Резко оборачиваюсь и вижу, что мой малыш лежит с закрытыми глазами. Что с ним? Резко спрыгиваю с подоконника и оказываюсь рядом с ним. Пусть орет, пусть кричит, но только чтобы был жив! Быстро трогаю его, он начинает ворочаться, и в следующую секунду я слышу пронзительный крик. Слава богу! Он плачет! Он плачет, потому что жив. Он просто устал от криков, а может быть, ему было так же жарко, как и мне? И этот ветер охладил не только мой разум, но и его измученное криком тело. «Лешенька, котеночек, - говорю я, беря на руки свое сокровище. - Малышик мой». Аккуратно закутав его в одеяло, подхожу к окну и закрываю створки, чтобы не простудилось мое солнышко. Какая же я дура! Я знаю: он плачет не потому, что хочет поиграть на моих нервах, а потому что у него что-то болело. А может быть, ему не хватало меня. Мы садимся, и я начинаю кормить моего сыночка.
Ну почему мне так одиноко? Почему я не могу просто позвонить подругам или знакомым? Когда они слышат мой голос, то у них сразу тысячи срочных дел. Да, мы теперь играем за разные команды. У них нет детей, они не хотят слушать про подгузники, коляски, новые умелки и так далее. Им это ни о чем, а для меня целых 5 минут общения с че-ловеком, которому мне не надо
попу подмывать. Я не понимаю, что со мной. То я вся в счастье и любви, то мне хочется шагнуть в никуда.
Когда говорила со
свекровью, то намекнула ей, что, может быть, у меня послеродовая депрессия. Но она сказала, что это новомодное слово сейчас всегда и все используют, чтобы оправдать безделье и лень. «В наше время не было такого. Дом, скотина и крутись». У меня тоже свой дом (точнее, квартира), скотина в виде ее сына, которая приходит пожрать и поспать, и я кручусь. Но если даже словосочетания «послеродовая депрессия» не было в то время, это не говорит о том, что не было этого состояния.
Я боюсь. Не за себя - за сыночка, что могу что-то сделать. Мне страшно от самой себя. От мыслей и от того, что пару минут назад я сидела на скользком подоконнике и меня тянуло вниз. Если бы я потеряла равновесие, то мой малыш остался бы один до прихода своего отца. Он бы был совсем один, и никто не пришел бы ему на помощь. Нет, я не могу позволить себе эту депрессию. Не могу и не хочу!
В эту минуту во мне проснулась любовь. Та самая, про которую говорят, что она рождается в тот момент, когда рождается ребенок.
Материнский инстинкт и любовь к ребенку - это же не одно и тоже? Они могут родиться в одно время? Наверное. Но не у всех.
Все мои действия были на авто-мате. Изо дня в день один и тот же алгоритм, но сейчас я держу малыша на руках, смотрю, как он жадно ест, глажу его бровушки и носик и чувствую, что начинаю просыпаться. Во мне растет какое-то странное чувство, разливающееся теплом по сердцу. Может быть, это оно? Мое спасение от себя?