Ночь в Касл-Роке пахла мокрым асфальтом и приближением чего-то, чему нет названия.
Джейк проснулся в три часа семнадцать минут. Резко, будто кто-то толкнул его в грудь. Сердце колотилось где-то в горле, рубашка прилипла к спине хоть выжимай, в горле пересохло так, будто он не пил неделю. Он сел на диване, не понимая, где он и что случилось. Темнота давила на глаза.
— Тише, — услышал он голос. — Тише, Джейк. Я здесь.
— Что случилось? — прошептал он в темноту. — Что за...
И тут он почувствовал.
Тепло в груди, которое за эти два дня стало почти родным, теперь вело себя иначе. Оно не грело — оно пульсировало. Тревожно. Быстро. Как сердце кролика, который почуял ястреба. Как сигнализация, которая включилась сама собой.
— Не выходи на улицу, — тихо сказал голос. — Не подходи к окну. Просто лежи и дыши.
— Что там?
— Пустота, — ответил голос, и впервые Джейк услышал в нем страх. Настоящий, древний страх. Не за себя — за них обоих. — Она здесь. Я чувствую ее. Она ищет.
Джейк замер.
За окном шумел дождь — все тот же дождь, что начался еще вечером. Свет уличного фонаря расплывался желтым пятном на мокром асфальте, дрожал в лужах, разбивался на тысячи осколков. Ничего необычного. Никаких теней, никаких фигур.
Но он чувствовал.
Там, снаружи, кто-то был. Не человек. Не зверь. Что-то, что смотрело на его окно и ждало. Оно не дышало — оно просто было, и этого было достаточно, чтобы воздух за окном стал плотнее, тяжелее, будто его накачали свинцом.
— Не смотри, — прошептал голос. — Не смотри туда. Если увидишь глаза...
— Что? Что будет?
— Ничего хорошего. Просто лежи.
Джейк лежал. Минуту. Две. Пять.
Дождь стучал по крыше, по подоконнику, по карнизу. Где-то далеко залаяла собака — и резко замолчала, будто ее прервали на полуслове, будто кто-то задушил звук прямо у нее в глотке. Тишина после этого стала гуще, плотнее, будто сам воздух сгустился в ожидании. Даже дождь, казалось, стучал тише, боясь привлечь внимание.
— Оно ушло? — прошептал Джейк.
— Нет, — ответил голос. — Оно ждет. Пустота всегда ждет. Терпение — единственное, что у нее есть.
А в это же время, в трех кварталах от дома Джейка, Кэлвин Хоуп сидел в своей старой машине и смотрел на тот же самый дом.
Он не понимал, зачем приехал. Ноги сами привели его к старому пикапу, руки сами завели двигатель, и вот он здесь, сидит под дождем, смотрит на окна второго этажа, за которыми живет парень, о котором говорил голос из горы.
— Дурак старый, — бормотал он себе под нос. — Сидел бы дома, смотрел телевизор. Нет, понесло тебя...
Но он не мог уехать. Что-то тянуло его сюда. Тот же голос? Или что-то другое? Он не знал. Знал только, что должен увидеть. Должен понять.
В машине пахло старым табаком, бензином и сыростью — крыша текла, и на заднем сиденье давно уже поселилась лужица, которую Кэлвин никак не мог собраться просушить. Дворники работали через раз, размазывая дождь по стеклу в грязные полумесяцы. Кэлвин смотрел сквозь них на дом, на желтое окно, за которым, наверное, спал тот самый парень.
Вдруг фары его пикапа выхватили из темноты фигуру.
Человек стоял на другой стороне улицы, прямо под фонарем. В черном пальто, с бледным лицом. Он не двигался, не прятался от дождя — просто стоял и смотрел на дом. Вода стекала по его лицу, по волосам, по плечам, но он даже не моргал.
Кэлвин замер.
В машине вдруг стало холодно. Не от открытого окна — окна были закрыты, и печка работала на полную. Холод шел откуда-то изнутри, из самой груди, и Кэлвин понял, что это не его холод. Это тот человек под фонарем смотрит на него, и вместе со взглядом тянется что-то — невидимое, ледяное, голодное. Оно коснулось лба, и Кэлвин дернулся, будто от пощечины.
Что-то было неправильно в этом человеке. Сначала Кэлвин не понял что, а потом увидел.
Тень.
Вокруг человека клубилась тень, но падала она не туда, куда должен падать свет от фонаря. Она тянулась в сторону, извивалась, как живая, и тянулась к окнам на втором этаже. Щупальцами. Медленно. Неотвратимо.
Кэлвин хотел закричать, предупредить того парня, но голос не слушался. Горло сжалось, будто его душили. Он только смотрел, как тень ползет по стене дома, как ищет щель, как пытается проникнуть внутрь. Камень за камнем. Кирпич за кирпичом.
— Господи Иисусе, — прошептал он.
И в этот момент человек под фонарем повернул голову.
Посмотрел прямо на Кэлвина.
Глаза у него были пустые. Совершенно пустые. Ни зрачков, ни белков — только серая, гладкая пустота, в которой тонул даже свет фонаря. Смотреть в них было все равно что смотреть в бездонную яму — и чувствовать, как бездна смотрит в ответ.
Кэлвин закричал.
Уже не сдерживаясь, не думая о том, что его услышат. Он закричал и вжался в сиденье, а руки сами собой нашарили ключ зажигания, повернули, мотор взревел, и пикап рванул с места, визжа шинами по мокрому асфальту.
Он не видел, куда едет. Он просто жал на газ и молился, молился впервые за двадцать лет, молился так, как не молилась его покойная жена, когда умирала от рака.
— Господи, спаси и сохрани, Господи, спаси и сохрани, Господи, Господи, ГОСПОДИ...
Сзади, в зеркале заднего вида, мелькнула фигура в черном. Она не двигалась. Просто стояла и смотрела вслед. И улыбалась. Кэлвин видел эту улыбку даже сквозь пелену дождя и слез, застилавших глаза.
А тень все еще тянулась к дому.
Джейк услышал крик.
Крик оборвался так же резко, как начался. Где-то в соседних домах зажегся свет — раз, другой, третий. Потом погас. Кто-то высунулся в окно, покрутил головой, не увидел ничего, кроме дождя и темноты, и спрятался обратно — не его дело, не его ночь, не его крик. Обычный Касл-Рок. Обычные люди, которые умеют не замечать того, что страшно заметить.
В наступившей тишине дождь зазвучал громче, настойчивее, будто пытался заглушить память об этом звуке.
Джейк сел на диване. Зубы сжались так, что заболела челюсть. Ноги дернулись сами — встать, бежать, спасать. Он с силой вдавил пятки в матрас, заставляя себя лежать. Крик был дикий, нечеловеческий, полный такого ужаса, что кровь застыла в жилах.
— Не двигайся, — приказал голос. — Это не твое дело.
— Кто-то кричит!
— Это ловушка. Пустота хочет, чтобы ты вышел. Не выходи.
Джейк стиснул зубы. Каждый мускул требовал действия. Но голос был прав. Он чувствовал это — там, снаружи, его ждали. Воздух в комнате стал густым, как патока, и дышать приходилось с усилием.
— Кто это был? — спросил он.
— Не знаю. Какой-то старик. Он видел то, чего не должен был видеть. Теперь он в беде.
— Мы должны помочь ему!
— Мы должны выжить, — жестко ответил голос. — Я не для того искал тебя тысячу лет, чтобы ты вышел и дал пустоте сожрать твою душу. Этот старик... если он умрет, его душа уйдет. Она найдет новое тело. Так устроен мир. А если пустота достанет тебя — не останется ничего. Ни тебя, ни меня, никого.
Джейк молчал, глядя в потолок. Тот самый, с желтым разводом. Родной. Привычный. Единственное, что не менялось.
За окном стих дождь.
И в этой тишине он услышал шаги.
Медленные. Тяжелые. Кто-то шел по тротуару под его окнами. Хлюп-хлюп-хлюп — по лужам, не обходя их, не ускоряясь. Остановился. Постоял. Пошел дальше.
Каждый шаг отдавался в груди. Тепло пульсировало в бешеном ритме.
— Он уходит, — выдохнул голос. — Не знаю почему. Но уходит.
— Из-за старика?
— Может быть. Пустота не любит свидетелей. Она прячется. А старик ее увидел. Теперь ей нужно решить: ты или он.
— И что она выберет?
— Не знаю, — тихо сказал голос. — Я никогда не встречал пустых. В моем мире их не было. Это что-то новое. Что-то, что родилось уже после того, как меня заточили в горе.
Джейк подошел к окну. Осторожно, крадучись, стараясь не шуметь. Отодвинул штору на миллиметр, прижался глазом к щели.
Внизу, под фонарем, никого не было. Только мокрый асфальт, лужи, в которых дрожал желтый свет, и одинокий кленовый лист, прилипший к бордюру, как мокрая ладонь.
Но на противоположной стороне улицы, там, где только что стоял черный человек, осталось пятно.
Оно не смывалось дождем. Черное, маслянистое, оно расползалось по асфальту, как живое, пульсировало в такт чему-то — может быть, сердцу Джейка, может быть, сердцу горы. И медленно, очень медленно, втягивалось обратно в темноту, будто нехотя, будто обещая вернуться.
— Не смотри туда, — сказал голос. — Не смотри. Задерни штору. Сейчас же.
Джейк задернул.
И долго стоял, прислонившись спиной к стене, чувствуя, как колотится сердце, как дрожат руки, как холодный пот стекает по позвоночнику.
Когда небо за окном начало светлеть, Джейк понял, что все еще сидит на диване, обхватив колени руками. Он не помнил, как прошла эта ночь. Только сердце помнило. И глаза помнили то черное пятно, которое втягивалось обратно в пустоту.
В семь утра зазвонил телефон.
Джейк посмотрел на экран. Неизвестный номер. Он хотел сбросить, но рука сама нажала «принять».
— Алло?
— Это ты, парень? — голос в трубке был старый, дрожащий, полный страха, который не уходит даже с рассветом. — Ты, у которого душа светится?
Джейк замер.
— Кто это?
— Кэлвин Хоуп. Я фермер. Я... я видел тебя ночью. Вернее, не тебя, а того, кто к тебе приходил. И он... он видел меня.
— Вы в порядке?
— В порядке? — старик горько рассмеялся. Смех перешел в кашель, долгий, надрывный. — Я, может, последнюю ночь живу, парень. Он знает, где я живу. Я чувствую это. Он придет.
— Откуда у вас мой номер?
— У меня нет твоего номера. Я просто набрал наугад. Думал, не ответишь. А ты ответил. Значит, так надо.
Джейк молчал, переваривая услышанное.
— Спроси его, что он видел, — тихо сказал голос. — Это важно.
— Что вы видели, мистер Хоуп?
— Глаза, — прошептал старик. И в этом шепоте было столько ужаса, что у Джейка мурашки побежали по коже. — Пустые глаза. Я смотрел в них, и мне показалось... мне показалось, что я падаю. Внутрь. В никуда. И тень, которая ползла к твоему дому. Я хотел предупредить, а он... он посмотрел на меня. И я понял, что умру. Не сегодня, не завтра, но скоро. Он запомнил меня.
— Мы можем встретиться, — сказал Джейк. — Я приеду.
— Нет! — старик почти закричал. — Не приезжай! Он ждет этого. Он хочет, чтобы ты вышел из дома. Не выходи, парень. Сиди там, где сидишь. У него терпения мало, он уйдет. А я... я старый. Мне уже все равно.
— Мистер Хоуп...
— Молчи. Слушай сюда. Я видел гору. Черную гору, хотя ее нет. Она снится мне каждую ночь. И в ней сидит тот, кто ждет. Он ждет тебя. И когда ты придешь — а ты придешь, я знаю, — будь осторожен. Там, внутри, не только тьма. Там есть то, что хочет вырваться. То, что голодно.
— Откуда вы знаете?
— Я не знаю. Я чувствую. Так же, как чувствую, что ты — хороший парень. Не дай им выйти, слышишь? Не дай.
Связь прервалась.
Джейк долго сидел, глядя на телефон. Потом набрал номер обратно. Короткие гудки. Набрал еще раз. «Абонент недоступен». На третий раз телефон ответил сигналом, которого он никогда раньше не слышал — ровный, монотонный гул, будто линия уходила в бесконечность. Или в пустоту.
— Он прав, — тихо сказал голос. — Не езди к нему. Пустота может использовать его как приманку.
— Он умрет.
— Все умирают, Джейк. Даже я. Особенно я. Но если пустота доберется до тебя, умрут многие. Тысячи. Миллионы. Ты должен это понять.
— Я ничего никому не должен, — огрызнулся Джейк. — Я обычный парень из Касл-Рока, который продает батарейки и ест пиццу. Я не герой.
— Герои не знают, что они герои, — ответил голос. — Они просто делают то, что должны. Когда приходит время.
— А когда придет время?
— Скоро, — тихо сказал голос. — Очень скоро.
В это утро Джейк не пошел на работу.
Он позвонил Эрни, сказал, что заболел, и Эрни, к его удивлению, не стал ругаться — только буркнул что-то про то, что «все болеют, когда работать надо», и бросил трубку. Джейк представил, как Эрни сейчас жует свой пончик, ругается на жизнь и даже не подозревает, что где-то рядом ходит пустота в человеческом обличье. И позавидовал ему. Черной, глухой завистью.
Остаток дня Джейк просидел дома. Смотрел в стену. Пил кофе, который остывал, потому что он забывал его пить. Разговаривал с голосом. Старался не думать о старике.
Но думал.
Он представлял, как тот сидит в своем старом доме, один, и смотрит в окно, ожидая, когда из темноты выйдет фигура в черном пальто. Представлял, как тень ползет по стене, как пустые глаза смотрят в душу. Представлял, каково это — знать, что смерть уже нашла тебя и просто ждет подходящего момента.
— Ты не можешь спасти всех, — сказал голос. — Ты даже себя пока спасти не можешь.
— А ты можешь?
— Я пытаюсь, — ответил голос. — Я для этого здесь.
— Тогда научи меня.
— Чему?
— Видеть. Чувствовать. Защищаться. Всему, что ты знаешь.
Голос помолчал. Надолго. Так надолго, что Джейк уже решил — не ответит.
— Это больно, Джейк. Очень больно. Твоя душа светлая, но она не привыкла к силе. Когда я начну учить тебя, ты будешь чувствовать так, будто горишь изнутри. Каждый раз.
— Лучше гореть, чем сидеть и ждать, пока эта пустота придет за мной.
— Хорошо, — сказал голос. — Тогда слушай.
— Закрой глаза, — сказал голос. — Не думай ни о чем. Просто смотри в темноту.
Джейк закрыл. В темноте плавали разноцветные пятна — отблески фонаря, память света, усталость долгой ночи.
— Теперь представь, что ты не один. Что рядом с тобой кто-то есть. Кто-то, кого ты хочешь увидеть.
Джейк представил маму. Ее лицо поплыло перед глазами — усталое, больное, но родное. Руки, пахнущие ванилью. Голос, который пел ему дурацкие песенки, когда он болел. И вдруг в темноте что-то дрогнуло. Тонкая серебристая нить, почти прозрачная, протянулась от него куда-то вдаль. Она пульсировала слабо, едва заметно, но была живой.
— Вижу! — выдохнул он.
— Не открывай глаза. Смотри на нее. Чувствуй, куда она ведет.
Джейк сосредоточился. Нить тянулась не прямо, а петляла, будто искала дорогу в лабиринте. Но он вдруг понял — она ведет к холмам. К дому Кэлвина.
— Это он? Старик?
— Да. Ты нашел его. А теперь попробуй найти меня.
Джейк поискал. Ничего. Только темнота и мамино лицо, которое медленно таяло, растворялось, уходило обратно в память.
— Не получается.
— Потому что я не снаружи. Я внутри. Меня нельзя найти — меня можно только почувствовать. Расслабься. Не ищи — жди.
Джейк ждал. Секунда, две, три. И вдруг тепло в груди вспыхнуло ярче, и он понял — голос всегда здесь. Он и есть это тепло. Не чужое, не заимствованное — свое. Такое же родное, как мамины руки.
— Я чувствую, — прошептал Джейк.
— Что ты чувствуешь?
— Тебя. Не слова — тебя самого. Ты... устал. Очень устал. Но не сдаешься.
Голос молчал долго. Потом сказал тихо, почти неслышно:
— Ты первый, кто это понял.
— Хорошо. На сегодня хватит.
Джейк открыл глаза. Комната плыла перед глазами, в висках стучало, руки дрожали мелкой дрожью. Но он чувствовал — что-то изменилось.
Тепло в груди теперь не просто грело — оно стало частью его. Не чужой силой, а своей. И когда он снова закрыл глаза, он видел не темноту, а тонкие серебристые нити, тянущиеся от него в разные стороны. К голосу. К дому Кэлвина. К горе, которую он никогда не видел, но теперь чувствовал так же ясно, как собственное сердце.
— Ты справился, — тихо сказал голос. — На сегодня хватит.
— Это только начало?
— Это только начало, — согласился голос. — Но теперь ты знаешь, что можешь больше, чем думал.
Когда стемнело, Джейк снова подошел к окну.
Улица была пуста. Фонарь горел ровно, без обычного для него мерцания. Лужи блестели, отражая желтый свет. Ни тени, ни пятна, ни фигуры в черном. Только мокрый асфальт и тишина.
Но он знал — пустота где-то рядом.
Она ждала.
Их встреча была неизбежна.
И впервые Джейк подумал, что, может быть, он к ней готов.
— Не готов, — тихо поправил голос. — Но уже ближе, чем час назад.
— Ты всегда читаешь мои мысли?
— Только когда они громкие. А сейчас у тебя в голове такой шум, что хоть уши затыкай.
Уголки губ Джейка дернулись. Не улыбка — так, тень улыбки.
— Хочешь пиццу?
— Ты еще спрашиваешь.
— Тогда закажем. Заодно подумаем, как спасти старика.
— Джейк...
— Я знаю, что ты скажешь. Но я не могу просто сидеть и ждать. Если есть хоть один шанс...
— Один шанс — это много, — задумчиво сказал голос. — В моем мире один шанс давали только тем, кто готов был умереть.
— Я не готов умирать.
— Тогда готовься жить. Это сложнее.
Джейк набрал номер пиццерии. Пока ждал ответа, смотрел в окно. Там, за стеклом, было темно. Где-то в этой темноте ждала пустота. А здесь, в маленькой квартирке на Плезант-стрит, древний колдун и обычный парень обсуждали, какую начинку выбрать.
— С пепперони? — спросил Джейк в трубку.
— И сыр чтобы тянулся, — шепнул голос.
— И сыра побольше, — поправился Джейк.
Мир сошел с ума.
Но, может быть, именно так он и спасается.
По кусочку пиццы за раз.