Второй день после сна начался так же, как первый — с кофе, пустого холодильника и тихого голоса в груди, который прокомментировал погоду за окном.
— Серо, — сказал голос, когда Джейк отдернул штору. — Уныло. В моем мире такое небо было перед большими битвами. Или перед казнями. Или просто так — для настроения.
— У нас это называется «осень в Новой Англии», — буркнул Джейк, наливая кофе. — Никаких битв. Просто дождь собирается.
— Дождь — это хорошо, — задумчиво сказал голос. — Дождь смывает кровь. И следы. И улики. Ты когда-нибудь прятал тело, Джейк?
— Что? Нет!
— Я тоже. Но слышал, что дождь помогает. Просто к сведению.
Джейк допил кофе и решил, что сегодня точно не будет удивляться. Ничему. Даже если голос начнет давать советы по сокрытию трупов.
Работа тянулась медленно.
Эрни с утра был в особенно кислом настроении — жена, как он пробурчал между пончиками, опять «пилила» его за то, что он «ничего не добился в жизни». Джейк слушал вполуха, раскладывал батарейки на полке и краем сознания отмечал, что теперь видит Эрни по-другому.
Серый. Именно так сказал голос. И правда — вокруг Эрни висела какая-то мутная дымка, не черная, не белая, а именно серая, как старый пепел. Джейк моргнул — дымка никуда не делась.
— Видишь? — тихо спросил голос. — Это те, кто не выбрал. Ни света, ни тьмы. Просто плывут по течению. Их души не горят — они тлеют.
— И что с ними будет? — мысленно спросил Джейк.
— Ничего. Они просто… перестанут. Когда умрут, от них не останется даже пепла. Пустота.
Джейк посмотрел на Эрни, который сейчас ругался с поставщиком по телефону, и впервые за два года почувствовал к нему не раздражение, а что-то вроде жалости.
— Ты даже не представляешь, — прошептал он.
— Чего? — переспросил Эрни, прикрывая трубку. — Ты что-то сказал?
— Ничего, — ответил Джейк. — Я просто… думал вслух.
— Ты думай тише, — буркнул Эрни и вернулся к телефону.
В полдень в магазин зашли двое.
Парень и девушка, лет по двадцать пять, обычные с виду — джинсы, куртки, растерянные лица туристов, которые забрели не туда. Но когда они переступили порог, тепло в груди Джейка дернулось. Сильнее, чем с женщиной с пультом.
Он поднял глаза.
И увидел.
Вокруг них обоих горел свет. Разный — у парня он был золотистый, спокойный, как закат; у девушки — серебристый, чуть мерцающий, будто звезды. Но главное было не в цвете. Главное было в том, что свет этот тянулся друг к другу. Тонкие нити, похожие на те, что он видел во сне, когда душа Морвены вырывалась из тьмы, переплетались между ними, создавая что-то единое.
— О, — сказал голос с удивлением. — Вот это редкость.
— Что? — мысленно спросил Джейк, стараясь не пялиться на пару.
— Истинная пара. Две души, созданные друг для друга. Они могут жить в разных телах, но связаны навсегда. В моем мире таких сжигали.
— За что?!
— Зависть, — просто ответил голос. — Те, кто не мог найти свою половину, ненавидели тех, кто нашел. Люди не любят смотреть на чужое счастье, когда у них самих внутри пустота.
Парень тем временем подошел к стеллажу с наушниками, девушка осталась у входа, разглядывая витрину с часами. Но нити между ними не исчезали — они пульсировали, жили, дышали.
— Здравствуйте, — сказал Джейк, подходя к парню. — Что ищете?
— Да наушники, — парень улыбнулся. Улыбка была открытая, простая. — Хочу девушке подарить. У нее старые сломались, а она без музыки не может. Вы не подскажете, какие лучше?
Джейк посмотрел на полку. Потом на парня. Потом на девушку, которая обернулась и тоже улыбнулась — им обоим.
— Вот эти, — сказал Джейк, беря с полки коробку. — Они чуть дороже, но звук отличный. И она будет вспоминать вас каждый раз, когда их наденет.
Парень посмотрел на него с легким удивлением.
— Спасибо. Вы прямо… в душу заглянули.
— Бывает, — усмехнулся Джейк.
Они ушли через пять минут. Джейк смотрел им вслед и видел, как свет за ними тянется, как шлейф. Интересно, они знают, как им повезло? Наверное, нет. Счастливые редко знают, что они счастливы. Это свойство счастья.
— Ты хорошо справился, — сказал голос. — Ты видел их души и не испугался. Это прогресс.
— Я не испугался, — согласился Джейк. — Я позавидовал.
— Чему?
— Тому, что они есть друг у друга. А у меня — только ты и кредит за машину.
Голос помолчал. Потом тихо сказал:
— Я тоже завидую, Джейк. Я тысячу лет один. Ты — первое существо, с которым я говорю с тех пор, как вылетел из той горы. И знаешь что? Ты лучше, чем большинство из тех, кого я встречал в своей жизни. Даже когда был человеком.
Джейк ничего не ответил. Но в груди стало теплее.
Он вышел из магазина в половине шестого.
Осенний вечер опускался на Касл-Рок быстро, как тяжелый занавес. Небо на западе еще горело оранжевым, но с востока уже наползала синева, густая, холодная, с первыми звездами, которые проклевывались сквозь облачную рябь. Джейк застегнул куртку и пошел к машине, но вдруг остановился.
В груди кольнуло.
Не больно — скорее предупредительно. Как будто кто-то легонько тронул его за плечо изнутри.
— Что там? — спросил он мысленно.
— Не знаю, — ответил голос. — Что-то… есть. Далеко. Но есть.
Джейк посмотрел на восток, туда, где небо уже совсем почернело. За холмами, за лесом, там, где днем были только облака, сейчас угадывалось что-то еще. Темное на темном. Почти незаметное.
— Гора? — спросил он.
— Может быть. А может, просто кажется.
— Ты сам-то веришь, что кажется?
Голос молчал. Потом сказал:
— Садись в машину, Джейк. Домой.
Он сел. Завел двигатель. И всю дорогу до Плезант-стрит краем глаза ловил в зеркале заднего вида темноту, которая, может быть, просто была темнотой. А может, смотрела на него в ответ.
А в это же время, в пяти милях от Касл-Рока, в старом фермерском доме на окраине городка, сидел человек и смотрел в окно.
Кэлвин Хоуп.
Ему было шестьдесят три года. Он был вдовцом, фермером на пенсии и единственным жителем этого дома уже седьмой год. Соседи считали его чудаковатым, но безвредным. Он никому не мешал, ни с кем не ссорился, разве что слишком часто разговаривал сам с собой.
Но сейчас Кэлвин молчал.
Он сидел в продавленном кресле, которое помнило еще его жену, и смотрел на горизонт. За окном догорал закат, но Кэлвин не видел его красок. Он видел другое.
Гору.
Черную, огромную, уходящую в самое небо. Она висела там, где должны были быть только холмы, поросшие соснами, и старая заброшенная церковь, которую построили еще первые поселенцы. Кэлвин знал, что горы там нет. Знал так же твердо, как знал, что его зовут Кэлвин Хоуп и что жена его мертва уже семь лет. Но это ничего не меняло.
Гора была.
Она висела на горизонте и смотрела.
— Ты опять здесь, — прошептал он. Губы пересохли, голос сел. — Чего тебе надо?
Гора не ответила. Она никогда не отвечала. Но Кэлвин чувствовал ее присутствие каждой клеткой, каждым нервом. Особенно по ночам.
В последнее время ему снились сны. Странные сны — о замке, о битве, о короле с пустыми глазами. И о колдуне, который сидел на троне и ждал. Ждал, когда вернется его душа.
Кэлвин не знал, откуда эти сны. Он никогда не верил в магию, в колдовство, во всю эту чушь. Его бабка, Элинор, была чокнутая — все так говорили. Видела то, чего нет. Говорила с мертвыми. Или с теми, кто еще не родился. Кэлвин в детстве боялся ее, а потом, когда вырос, просто отмахивался — старость, безумие, выживание из ума.
Но теперь…
В комнате было тихо. Только часы на стене тикали, отмеряя секунды, которые вели к чему-то неизбежному. Кэлвин перевел взгляд с горы на фотографию на комоде. Жена, Марта, улыбалась с черно-белого снимка, сделанного за год до смерти. Рак забрал ее быстро — полгода, и готово. Кэлвин тогда думал, что тоже умрет. Но не умер. Просто стал пустым внутри. Как выеденное яйцо.
— Ты ждешь, — сказал он горе. — Я знаю. Но чего? Чего ты ждешь?
И в этот момент в груди у него что-то шевельнулось.
Кэлвин охнул, схватился за сердце. Но это было не сердце. Это было глубже. Там, где у человека душа, если она вообще есть. Что-то холодное, чужое, древнее коснулось его изнутри, и Кэлвин вдруг понял — он не один в этой комнате.
— Что… — прошептал он.
И услышал голос.
Не внутри, как у Джейка. Снаружи. Тихий, шелестящий, как ветер в сухой траве. Как шорох осенних листьев по асфальту. Как дыхание чего-то, что не должно дышать.
— Ты чувствуешь его, старик?
Кэлвин вскочил. Резко, не по-стариковски. Кресло качнулось, едва не упав. Он оглянулся — пусто. Только тени в углах, только часы на стене, только фотография жены, которая больше не улыбалась.
— Кого? — выдохнул он.
— Того, кто носит мою душу. Мальчишку со светлой душой и моей силой в груди. Он близко. Очень близко. Я чувствую его уже второй день.
Кэлвин хотел перекреститься, но рука не слушалась. Пальцы дрожали, как в лихорадке.
— Я не понимаю…
— И не надо, — голос стал тише. Почти ласковым. Таким голосом говорят с детьми или с теми, кому уже все равно. — Просто знай: скоро все начнется. Он придет сюда. Они всегда приходят. И тогда ты увидишь. Увидишь, что такое настоящая тьма.
Тишина.
Голос исчез так же внезапно, как появился. Кэлвин стоял посреди комнаты, тяжело дыша. Рубашка прилипла к спине, хотя в доме было прохладно. На лбу выступила испарина.
Он посмотрел в окно.
Гора висела на горизонте, черная, спокойная, вечная. И Кэлвин вдруг понял, что это не гора смотрит на него. Это то, что внутри нее.
— Господи, — прошептал он и перекрестился впервые за двадцать лет. — Что же это начинается?
Ответа не было.
В это же время, всего в трех милях от дома Кэлвина, на старой проселочной дороге стояла машина. Темный седан, припаркованный на обочине так, будто водитель просто решил остановиться и подождать. Внутри сидел мужчина лет сорока, в черном пальто, с бледным лицом и глазами, в которых не отражался свет фар редких проезжающих машин.
Руки его лежали на руле неподвижно, как у мертвеца. Но пальцы иногда подергивались, будто сами по себе, будто ими кто-то управлял изнутри. Будто внутри этого тела жило что-то, что никак не могло привыкнуть к человеческой оболочке.
На пассажирском сиденье лежала карта. Старая, пожелтевшая, с пометками, сделанными от руки. Одна из пометок была обведена красным, жирным, почти злым кружком.
Касл-Рок. Плезант-стрит. Гарднер.
Мужчина смотрел на карту не мигая. Потом медленно, очень медленно, убрал ее в бардачок. Завел двигатель. Фары выхватили из темноты указатель:
*КАСЛ-РОК — 3 МИЛИ*
Он нажал на газ.
Вокруг него, едва заметно, клубилась тьма. Не густая, не черная — скорее тень, которая ложилась неправильно. Не туда, куда должен падать свет от фар. Не туда, куда должны ложиться тени от деревьев. Эта тень жила своей жизнью, дышала, тянулась к свету — к тому самому свету, который горел где-то впереди, в маленьком городке, в маленькой квартире на втором этаже.
Если бы кто-то посмотрел на него в этот момент, он бы почувствовал холод. Не от погоды — от самого человека. От самой его сути.
Но никто не смотрел.
Только старый фермер в своем доме вздрогнул, сам не зная почему, и перекрестился снова. Только птицы в лесу замолкли, когда седан проехал мимо. Только собаки на окраине города залаяли и тут же затихли, будто их горло перехватило невидимой рукой.
Пустота приближалась.
А Джейк в это время уже вернулся домой, заказал пиццу и лежал на диване, глядя в потолок.
— Слушай, — сказал он вслух. — А ты можешь видеть мою душу? Ну, как она выглядит?
Голос ответил не сразу. Наверное, думал. Или просто наслаждался тишиной, которой у него не было тысячу лет.
— Могу, — тихо сказал он наконец. — Но не смотрю.
— Почему?
— Потому что это… личное. Ты пустил меня внутрь. Я не буду копаться в тебе без спроса. Это было бы нечестно.
Джейк удивился. Настолько, что даже приподнялся на локте.
— Ты — древний колдун, который сжег целую деревню, и говоришь о честности?
— Я сжег не целую деревню, а половину деревни, — поправил голос. — И там были свои причины. А честность… честность — это единственное, что у меня осталось. Не отнимай.
Джейк помолчал. Где-то в глубине груди разливалось тепло — ровное, спокойное, почти сонное.
— Ладно. Тогда скажи просто: она светлая? Моя душа?
— Очень, — в голосе послышалась улыбка. — Таких, как ты, мало. Я уже говорил. Но теперь ты знаешь, как это выглядит со стороны. Та женщина, та пара — они такие же. Только ты… ты ярче.
— Ярче?
— Ты еще не знаешь своей силы, Джейк. Но когда узнаешь… надеюсь, ты не испугаешься.
— А мне есть чего бояться?
— Всегда есть, — серьезно ответил голос. — Но не сегодня. Сегодня просто отдыхай. Завтра будет новый день. И новые души.
Джейк закрыл глаза.
Дождь за окном усилился, застучал по крыше, по подоконнику, по лужам внизу. В груди грело. И впервые за долгое время ему показалось, что он не один.
Совсем не один.
Он не знал, что в эту самую минуту темный седан паркуется в двух кварталах от его дома. Что человек с пустыми глазами выключает двигатель и смотрит на окна его квартиры. Что вокруг этого человека клубится тень, неправильная, неживая, и что тень эта тянется к свету — к тому самому свету, который горит в груди Джейка, как маяк.
Он не знал, что старик в старом доме на окраине только что перекрестился в третий раз и теперь сидит в темноте, боясь зажечь свет.
Он не знал.
Но скоро узнает.
Потому что пустота — это всегда хуже, чем тьма.
И она уже здесь.