Утро в Касл-Роке пахло кофе и безнадегой.
Джейк Гарднер понял это ровно в шесть пятьдесят три, когда его будильник — старый «Дженерал Электрик», доставшийся от матери и орущий как резаный поросенок, — врезался в сон с такой силой, что сон разлетелся вдребезги. Джейк протянул руку, нашарил кнопку, нажал. Тишина. Благословенная, хрупкая тишина.
Он открыл глаза.
Потолок был на месте. Все тот же старый потолок с желтоватым разводом от протечки в углу — крыша текла уже три года, а хозяин дома, мистер Уорвик, говорил, что «на следующей неделе обязательно пришлет человека». Следующая неделя длилась уже третий год. За окном шумела Плезант-стрит — редкие машины, где-то лаяла собака, мусоровоз грохотал баками у ресторанчика через дорогу.
Обычное утро. Обычный день.
Джейк сел на диване, потер лицо ладонями. Кожа была сухой, глаза слезились — сказалась ночь без сна. Он помнил, как лежал и смотрел в потолок, прислушиваясь к себе. К тому странному теплу в груди. К тому тихому эху, которое шептало «спасибо» где-то на краю сознания.
— Приснится же такое, — пробормотал он вслух, чтобы услышать свой голос. — Пицца на ночь — зло. Надо завязывать.
Он встал, прошел на кухню. Кухня была размером с кладовку — плита, раковина, холодильник и узкий стол, на котором стояла кофеварка. Джейк насыпал кофе, залил воду, нажал кнопку. Кофеварка зашипела, зафыркала, и через минуту комнату заполнил запах — единственный запах в этой квартире, который можно было назвать приятным.
Пока кофе капал, он заглянул в холодильник. Там было пусто. Точнее, там стояла банка с маринованными огурцами (открытая, третья неделя пошла), лежал засохший кусок сыра в полиэтилене и сиротливо белел пакет молока, срок годности которого истек позавчера. Джейк понюхал молоко. Поморщился. Вылил в раковину.
— Надо в магазин зайти, — сказал он холодильнику. Холодильник промолчал, но Джейк готов был поклясться, что в этом молчании было осуждение.
Он налил кофе в большую кружку с надписью «Лучший папа на свете» — кружка досталась от бывшей девушки, которая ушла полгода назад. Она прихватила его любимую толстовку, пару дисков и зубную щетку, а эту кружку оставила на столе как единственное напоминание о том, что у них вообще что-то было. Джейк не знал, смеяться ему или плакать. Он просто пил из нее кофе. Кофе был важнее.
— Знаешь, — сказал он вслух, усаживаясь обратно на диван и включая телевизор, — у нормальных людей по утрам бывают нормальные мысли. Что надеть, что съесть, не опоздать ли на работу. А у меня — тысячелетние колдуны, черные горы и... это.
Он ткнул себя пальцем в грудь. В то место, где горело тепло.
— Или не это. Или это просто несварение.
Телевизор загрузился, показал местные новости. Дикторша с идеальной укладкой рассказывала о том, что в соседнем городке нашли угнанную машину, а в Портленде открывается новый торговый центр. Джейк слушал вполуха, пил кофе и пытался не думать о том, что случилось ночью.
Не получалось.
Тепло в груди никуда не делось. Оно просто было — ровное, спокойное, как маленькая печка. И где-то на краю сознания, там, где обычно просто шум, теперь было... тише? Нет, не тише. Там было присутствие. Как будто в комнате кто-то есть, но ты не видишь, а чувствуешь кожей.
— Ладно, — сказал Джейк, допил кофе и пошел в душ. — Работа сама себя не сделает.
Душ не помог.
Вода лилась горячая, пар застилал глаза, и на какое-то время Джейк почти забыл о странном сне, о тепле, о голосе. Но когда он вышел, вытерся и посмотрел в запотевшее зеркало, из тумана на него глянуло его собственное лицо. Обычное. Карие глаза, темные волосы, легкая небритость, потому что бриться каждый день — это для тех, у кого есть девушка или хотя бы собеседование.
— Ну и что ты на меня смотришь? — спросил он отражение. Отражение, естественно, не ответило.
Но в груди кольнуло.
Слабо. Едва заметно. Как будто кто-то легонько постучал изнутри.
— Эй, — сказал Джейк, глядя на свое отражение уже с другим выражением. — Ты там? Ты вообще существуешь?
Тишина.
— Если ты там, скажи что-нибудь. Хотя бы... ну, не знаю. Каркни. Или просто дай знак.
Тишина.
— Вот и поговорили, — вздохнул Джейк и пошел одеваться.
«Рэдио Шек» в торговом центре «Сивью Плаза» был местом, куда люди заходили по трем причинам: купить батарейки, спросить, почему не работает телевизор (хотя телевизоры мы не ремонтируем, только продаем), или просто спрятаться от дождя. Джейк работал там уже два года, с тех пор как вылетел из колледжа на втором курсе. Специальность «бизнес-администрирование» оказалась не его историей. Точнее, он оказался не историей бизнес-администрирования.
Менеджером у них был Эрни — толстый, лысеющий мужчина лет пятидесяти, который ненавидел свою работу, свою жизнь и особенно тех покупателей, которые заходили за пять минут до закрытия. Эрни встречал Джейка у входа, жуя пончик.
— Опаздываешь, Гарднер, — сказал он, глядя на часы. — На три минуты.
— У меня будильник сломался, — соврал Джейк. Будильник не ломался. Просто он слишком долго смотрел в зеркало, пытаясь вызвать на разговор того, кого там не было.
— Мне плевать, — Эрни откусил еще кусок пончика, и джем брызнул ему на рубашку. Он даже не заметил. — Просто работай. И протри витрины, они в пыли.
Джейк прошел внутрь, повесил куртку в подсобке, взял тряпку и вышел в зал. Магазин был маленьким — стеллажи с радио, будильниками, батарейками всех размеров, дешевыми наушниками, которые ломались через неделю, и, конечно, телевизорами. Три ряда экранов, выключенных и безжизненных.
Джейк поморщился и начал протирать витрину.
День тянулся медленно. Заходили люди. Пенсионерка купила батарейки для слухового аппарата. Подросток долго выбирал наушники, послушал одну модель, другую, третью, сказал «подумаю еще» и ушел. Мужик в рабочей робе спросил, есть ли у них переходник для старого телевизора, и Джейк полчаса объяснял, что переходник не поможет, потому что телевизору сорок лет и проще купить новый.
В груди все так же грело.
Иногда, в моменты тишины, когда покупателей не было и Эрни уходил в подсобку курить, Джейк ловил себя на том, что прислушивается. Не ушами — а вот этим новым чувством, которое появилось после сна. Как будто внутри включили радар, и он слабо, едва заметно постукивал.
Ничего не происходило.
Ровно до трех часов дня.
В три часа в магазин вошла женщина.
Джейк даже не сразу понял, что в ней не так. Обычная женщина, лет сорока, в пальто, с сумкой через плечо. Волосы светлые, собранные в хвост. Лицо обычное — немного усталое, немного раздраженное, как у всех, кто заходит в магазин после работы.
Но когда она вошла, тепло в груди Джейка дернулось.
Резко. Болезненно. Как будто кто-то внутри схватил его за сердце и сжал.
— Здравствуйте, — сказала женщина. — У вас есть универсальный пульт? Старый сломался, а новый искать... ну вы понимаете.
— Да, конечно, — ответил Джейк, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Пройдите сюда, у нас несколько моделей.
Он повел ее к стеллажу с пультами, но краем глаза, этим новым, странным чувством, он видел другое.
Он видел ее душу.
Это было похоже на то, как если бы ты всю жизнь смотрел черно-белое кино, а потом вдруг увидел цвет. Женщина шла, переставляла ноги, говорила что-то про старый пульт и кнопки, но над ней, вокруг нее, внутри нее — Джейк не мог понять, где именно, — было что-то. Свет. Тихий, теплый свет. Такого оттенка Джейк никогда не видел — он был похож на цвет старого меда, если посмотреть сквозь банку на солнце. Не яркий, не слепящий — уютный, как ночник в детской, когда ты боишься темноты.
— Вот эти, — сказал он, указывая на полку. — Самые простые — пятнадцать долларов. С расширенными функциями — двадцать пять. Есть еще с программированием, но они сложные...
Женщина взяла в руки простой пульт, повертела. Свет вокруг нее колыхнулся, как вода, если бросить камень.
— А этот подойдет к самсунгу? У меня телевизор самсунг, но старый, еще десять лет назад покупала...
Джейк смотрел на нее и слышал свой голос, который отвечал что-то про совместимость, про коды, про инструкцию. Но внутри у него было другое.
— Видишь? — прошелестело на краю сознания. — Ты видишь.
Джейк чуть не подпрыгнул. Голос! Тот самый голос из сна! Усталый, тихий, но теперь он звучал четче, яснее.
— Не бойся. Это дар. Ты видишь души. Ее душа светлая. Неяркая, но чистая. Таких мало.
Джейк оглянулся на подсобку — Эрни там гремел чем-то, возился с коробками, не слышал — и прошептал едва слышно:
— Что это было?
— Ты видел душу. Теперь ты будешь видеть их всегда.
— Молодой человек? Вы меня слышите?
Джейк моргнул. Женщина смотрела на него с легким беспокойством.
— Да-да, простите. Задумался. Берите этот, он подойдет. Если что — вернете, чек сохраните.
Женщина кивнула, пошла к кассе. Джейк пробил пульт, взял деньги, отдал сдачу. Все это время он смотрел на свет. Он не мог оторваться. Медовый, теплый, живой.
— Спасибо, — сказала женщина и вышла.
Свет погас. Вернее, ушел вместе с ней. А тепло в груди снова стало ровным.
Джейк стоял за кассой и смотрел на дверь, в которую она вышла. Руки его дрожали. Совсем чуть-чуть, но дрожали.
— Что это было? — спросил он шепотом.
— Я же сказал. Душа. Теперь ты будешь видеть их всегда. Светлые. Темные. Пустые. Ты научишься различать. И когда придешь к горе, ты увидишь их всех. Тысячу триста семьдесят три души, запертые в камне. Ждущие.
— Я не пойду ни к какой горе, — прошептал Джейк, оглядываясь — не слышит ли Эрни. — Я вообще никуда не пойду. У меня работа, квартира, кредит за машину... я обычный человек.
— Обычные люди не видят свет. Обычные люди не носят в груди чужую силу. Ты избран не потому, что ты особенный. Ты избран потому, что ты хороший. Это редкий дар. Ты справишься.
— Ничего я не справлюсь, — сказал Джейк, но голос уже замолчал.
До конца смены он простоял как в тумане. Продал еще пару батареек, одни наушники и переходник для антенны. Отвечал на вопросы, улыбался, кивал. А сам все время думал о свете. О той женщине. О том, что он увидел.
И о том, что, наверное, теперь это навсегда.
В семь часов вечера Джейк вернулся домой.
Квартира встретила его запахом пыли и тишиной. Он сбросил кроссовки в прихожей, прошел на кухню, открыл холодильник. Там было все так же пусто. Он достал маринованный огурец, откусил, поморщился — слишком соленый — и положил обратно.
— Надо в магазин сходить, — сказал он вслух, но не пошевелился.
Он сел на диван, включил телевизор. Мелькали кадры, кто-то что-то говорил, смеялся, стрелял. Джейк не смотрел.
Он положил руку на грудь. Там, под ребрами, грело. Ровно, спокойно, уютно.
— Эй, — сказал он в пустоту. — Ты там... как тебя зовут? У тебя есть имя?
Тишина.
— Морвена? — спросил он. — Тебя же так звали? Во сне ты сказал...
— Морвена был моим телом, — отозвался голос, и Джейк вздрогнул — он уже почти не ждал ответа. — Морвена был человеком, который продал душу за власть. Я — его душа. Та часть, которая не захотела умирать. У меня нет имени. Я просто... я.
— А как мне тебя называть?
Тишина. Потом голос ответил — и впервые в нем послышалось что-то похожее на улыбку:
— В моем времени меня называли по-разному. Чаще всего — «чертов колдун». Реже — «ваше превосходительство». Один раз даже «бессмертный ублюдок», но это было уже после того, как я сжег деревню. Несправедливо, между прочим. Я сжег только половину.
Джейк фыркнул. Потом засмеялся. Смех был нервный, немного истерический, но это был смех.
— Ты шутишь? Ты можешь шутить?
— Могу, — голос явно наслаждался эффектом. — Тысяча лет одиночества — отличная школа черного юмора. Хочешь анекдот про инквизицию?
— Не надо про инквизицию, — Джейк все еще смеялся. — Я еще не готов.
— Как знаешь. Но вообще-то, если серьезно... называй меня просто Друг. Мне подходит.
— Друг, — повторил Джейк. — У меня никогда не было друга, который живет в груди и разговаривает со мной после того, как я поел пиццы на ночь.
— У меня тоже не было, — ответил голос. И, помолчав, добавил: — Знаешь, в этом мире есть одна удивительная вещь.
— Какая?
— Пицца. Я наблюдал за тобой, когда ты ел вчера. Это... это невероятно. В моем времени не было ничего подобного. Сыр, который тянется. Колбаса. Тесто. Я бы отдал все свои магические силы за один кусок.
— Ты серьезно? Ты тысячу лет искал светлую душу, вселился в меня и теперь хочешь пиццу?
— Я искал силу, способную победить тьму, — поправил голос. — Но раз уж мы заговорили о пицце... У тебя случайно нет еще одного куска?
Джейк посмотрел на пустой стол. На грязную тарелку. На банку с огурцами в холодильнике.
— Нет, — сказал он. — Но могу заказать.
— Закажи, — сказал голос. — Я буду смотреть.
Пицца приехала через сорок минут. Джейк ел молча, сидя на том же продавленном диване, а в груди было тепло. Ему казалось, что голос довольно урчит где-то под сердцем — как кот, который наконец-то получил сметану.
— Ну как? — спросил Джейк, прожевав кусок.
— Божественно, — выдохнул голос. — Я понимаю, почему ваш мир не захватили демоны. У вас есть пицца. Это сильнее любой магии.
— А демоны... они вообще существуют?
— Существуют, — голос стал серьезнее. — И некоторые из них заперты в горе. И они очень хотят выйти. И если они выйдут, им будет плевать на пиццу. Им нужно другое.
— Что?
— Души. Тысячи душ. Миллионы. Весь ваш мир — это для них просто шведский стол.
Джейк перестал жевать.
— И ты хочешь, чтобы я пошел туда? Один? Против тысячи демонов?
— Не один. Со мной. И с силой, которая теперь в тебе. И с твоей светлой душой, которая для них — как святая вода для вампиров. Если, конечно, вампиры существуют. Кстати, они существуют?
— Не знаю, — растерянно сказал Джейк. — Вроде нет.
— Жаль. Я всегда хотел с ними познакомиться. В моем времени были упыри, но это совсем другое...
— Стой, стой, — Джейк поставил кусок пиццы обратно в коробку. — Ты сейчас серьезно? Ты думаешь, я вот так возьму и пойду в какую-то гору сражаться с демонами? У меня работа, между прочим. Кредит за машину. Эрни меня убьет, если я уволюсь.
— Эрни, — задумчиво повторил голос. — Толстый, с пончиком. Темная душа, кстати. Не злая, но серая. Очень серая. Такие, как он, не попадают в ад — они просто... застревают где-то посередине. Как мухи в патоке.
— Ты видишь его душу? Прямо сейчас?
— Я вижу все души, которые ты видишь. Я же внутри тебя. Мы теперь связаны. И да, твой начальник — существо серое и унылое. Если бы я был демоном, я бы его не тронул. Скучно.
— Серый, значит, — пробормотал он. — А та женщина? С пультом?
— Медовая. Теплая. Редкая. Такие, как она, делают этот мир лучше. Просто живут, воспитывают детей, покупают пульты для старых телевизоров. И не знают, что их душа светится, как маленькое солнце.
Джейк молчал, переваривая услышанное.
— Ты не должен идти завтра, — тихо сказал голос. — И даже через месяц. Но рано или поздно ты поймешь, что выбора нет. Не потому что я заставлю. А потому что ты сам захочешь. Ты слишком хороший, чтобы сидеть сложа руки, когда где-то заперты тысячи душ.
— Откуда ты знаешь, какой я?
— Я искал тебя тысячу лет, — ответил голос. — Я перебирал души, как рыбак перебирает сеть. Темные, пустые, злые, равнодушные, трусливые, жадные. И только однажды, совсем недавно, я почувствовал свет. Твой свет. Ты спишь, а твоя душа светится во сне, как маяк. Я летел к тебе три дня. И когда вошел — понял, что нашел.
Джейк почувствовал, как к горлу подступил комок. Он не знал, почему. Может быть, от усталости. Может быть, от того, что тысячу лет кто-то искал именно его.
— Ладно, — сказал он хрипло. — Давай не будем об этом сейчас. Я устал. Давай просто... досмотрим телевизор?
— Давай, — согласился голос. — А что мы смотрим?
— Не знаю. Что-то идет.
— В моем времени не было телевизора, — задумчиво сказал голос. — Это тоже удивительная вещь. Маленькие люди в ящике. Они настоящие?
— Настоящие. Просто... сняты на камеру.
— Магия, — выдохнул голос. — Ваш мир полон магии. Вы просто привыкли и не замечаете.
Джейк усмехнулся и откинулся на спинку дивана.
Они смотрели телевизор до полуночи. Голос комментировал рекламу, задавал дурацкие вопросы про устройство мира и один раз даже засмеялся, когда персонаж в комедии поскользнулся на банановой кожуре.
— Это гениально, — сказал он. — В моем мире люди умирали на войнах, а здесь достаточно банановой кожуры, чтобы все смеялись.
— Это называется юмор, — объяснил Джейк.
— У нас тоже был юмор. Мы сжигали шутов. Это считалось смешным.
— Дикие вы люди.
— Были, — поправил голос. — Теперь я просто голос в груди парня, который ест пиццу и смотрит телевизор. Прогресс.
Ночью ему снова приснилась гора.
Он стоял у подножия, задрав голову, и смотрел, как черная скала уходит в небо, царапая облака своими пиками. Вокруг было тихо — ни ветра, ни птиц, ни звука. Только тишина, густая, как смола.
И чувство. Тысячи глаз, смотрящих на него из камня. Они не видели — он знал, что они слепы. Но чувствовали. Ждали.
— Ты придешь сюда, — сказал голос. Теперь он звучал не внутри, а снаружи — откуда-то из темноты. — Не сейчас. Не завтра. Но придешь. Потому что должен.
— Я ничего никому не должен, — сказал Джейк.
— Должен, — ответил голос. — Тысяча триста семьдесят три души ждут. И тьма ждет. Ты нужен им. Ты нужен всем.
Джейк хотел ответить, но проснулся.
Было три часа ночи. За окном шумела Плезант-стрит — редкие машины, где-то лаяла собака. В груди грело. Ровно, спокойно, уютно.
— Ты здесь? — прошептал он.
— Здесь, — отозвался голос. — Спи. Завтра будет длинный день.
— Откуда ты знаешь?
— Я не знаю. Я просто чувствую. Та женщина с медовой душой была не последней. Таких, как она, много. И ты будешь видеть их всех. Каждый день. Это тяжело. Тебе нужно отдыхать.
— А ты? Ты отдыхаешь?
— Я отдыхал тысячу лет, — тихо сказал голос. — Теперь я просто рад, что есть с кем поговорить. Спи, Джейк.
Джейк закрыл глаза.
И впервые за долгое время — или ему только показалось? — тепло в груди стало чуточку теплее.
Он перевернулся на другой бок и попытался заснуть.
Не получилось.
Но он уже знал, что так и будет.