Везде вам свой нос засунуть нужно, – Регина стояла в дверном проеме, скрестив руки на груди, голос ее звенел так, что стекла в серванте подрагивали.
Свекровь замерла с тортом в руках. Коробка из «Усладов» – кремовый наполеон, – чуть не выскользнула из пальцев. Валерий Павлович за ее спиной кашлянул. Негромко. Предупредительно.
– Регина, мы просто... – будущий свекр переминался с ноги на ногу, ожидая реакцию супруги. Та замерла в нерешительности. Она уже не была уверена, что прийти в гости к сыну и его невесте с тортом была такая уж хорошая идея.
– Просто зашли поглазеть? Оценить, достойна ли я вашего Кирюши? – невестка дернула подбородком. – Так я вам не на смотрины выставлялась.
Кирилл протиснулся между матерью и дверным косяком. Широкие плечи, крупные ладони – в отца. И такой же растерянный, когда женщины повышают голос.
– Регин, ну хватит, а? Я же сам их пригласил. Мам, пап, проходите.
Девушка отступила. Неохотно. Как кошка, которую согнали с нагретого места.
Зинаида Григорьевна переступила порог. Прихожая узкая, тесная. Крючки на стене – четыре, два заняты. Женская куртка, черная, и мужская ветровка. Женщина узнала ветровку: Кирилл купил ее в «Спортмастере» в прошлом сентябре.
– Разувайтесь, тапочек нет, – бросила Регина и ушла в комнату.
Валерий Павлович наклонился к уху жены.
– Теплый прием.
– Тише, – одними губами ответила та.
Квартира была маленькая. Однокомнатная, метров тридцать пять. Кухня – шесть с половиной, если на глаз. Зинаида Григорьевна всю жизнь работала бухгалтером и цифры считала автоматически, как дышала. Тридцать лет в строительной фирме. Сметы, акты, балансы. Глаз наметанный.
И глаз этот сразу зацепился.
Ремонт свежий. Но странный. Плитка на кухне – дорогая, керамогранит, серая, под мрамор. Тысяч за шесть квадратный метр, не меньше. А обои в комнате – бумажные, с пузырями в углу, рублей за двести рулон. Мебель разнокалиберная. Такое чувство, будто хозяйка выбирая мебель не очень-то задумывалась над тем, как все это будет сочетаться в одной комнате.
Так не бывает. Когда человек обставляет квартиру – он держится в одном бюджете. Плюс-минус. А тут будто три разных человека вносили мебель. Или деньги приходили рывками. То густо, то пусто.
«Странная картина», – подумала Зинаида Григорьевна. Но промолчала. Не время.
– Ну, – Регина стояла посреди комнаты, руки по-прежнему скрещены. Черная водолазка, черные джинсы. Все узкое, в обтяжку. – Осмотрели?
– Уютно у тебя, – Валерий Павлович сказал это так, словно комментировал погоду за окном. Ровным голосом. Без выражения.
– Спасибо, – Регина чуть смягчилась. На полградуса.
– Чайник поставить? – Кирилл уже возился на кухне, гремел посудой.
– Ставь, – бросила Регина. И тут же: – Только не трогай мою кружку, бери гостевые.
Зинаида Григорьевна присела на диван. Торт поставила на журнальный столик. Аккуратно. Глазами прошлась по комнате. Привычка. Не шпионская – профессиональная. Когда тридцать лет сводишь балансы, начинаешь замечать, где цифры не сходятся.
А они не сходились.
На тумбочке у окна лежала стопка журналов. Глянцевых, ярких. Верхний – «Cosmopolitan», мартовский. Из-под него торчал уголок бумаги. Бледно-зеленый, с логотипом. Зинаида Григорьевна прищурилась. Буквы мелкие, но три она разобрала точно: «бан...»
Банк.
Она перевела взгляд. На полке над телевизором – ни одной фотографии. Ни семейной, ни детской, ни бабушкиной. Если квартира от бабушки – где бабушка? Где хоть что-то от прежней жизни? Ни рамки, ни статуэтки, ни старого ковра. Все новое. Все купленное.
– Регин, а ты давно в этой квартире живешь? – спросила Зинаида Григорьевна как бы между делом.
– Как бабушки не стало, так и живу, – Регина ответила быстро. Заученно. – Три года уже.
– Хорошая бабушка, - как бы невзначай отметила будущая свекровь.
– Была, – Регина отрезала. И отвернулась к окну.
Кирилл внес поднос. Четыре кружки, чайник, сахарница. Подмигнул матери. Счастливый. Уши покраснели, как в детстве, когда волновался. Двадцать восемь лет, инженер-проектировщик с хорошим окладом, а уши выдают, как в пятом классе.
– Кирюш, а ты когда от нас-то с матерью выписываться будешь? – вдруг спросил Валерий Павлович.
– После свадьбы, пап. В апреле подадим заяявление, потом месяц ожидания – в мае распишемся. А потом уже прописка.
– Правильно, – мать одобрительно кивнула. – После свадьбы.
Регина метнула на нее взгляд. Короткий. Колючий. Как булавка.
Чай пили в молчании, которое заполнял только Кирилл. Рассказывал про работу, про новый проект, про то, как они с Региной выбирали обручальные кольца. Золотые, классические.
– Двадцать три тысячи за пару, – Кирилл сказал это с гордостью.
– Красивые? – спросила Зинаида Григорьевна.
– Покажу, когда купим. В следующую зарплату.
Торт Регина не тронула. «Я на диете», – бросила она. Зинаида Григорьевна резала наполеон на четыре части, и крем лип к пальцам. Чернильное пятно на среднем пальце правой руки – от шариковой ручки, вечный спутник – казалось ярче обычного на белом фоне крема.
– Региночка, где у тебя ванная, мне бы руки помыть от крема? – гостья поднялась.
– Прямо по коридору, – Регина дернула плечом.
Ванная крошечная. Стиральная машинка впритык к стене. Раковина с трещиной. Зеркало запотевшее по краям. На полочке – три шампуня, два крема для лица, тюбик зубной пасты. И рядом – мужской «Colgate» и бритвенный станок.
Кирилл еще не переехал. Они договорились – после свадьбы. Но бритва уже тут.
«Ладно, – сказала себе Зинаида Григорьевна. – Не мне судить».
Она уже хотела выйти, когда ее взгляд упал на детский шампунь, который стоял на стиралке. Маленький, розовый, с единорогом на этикетке. «Принцесса». Для девочек от трех лет.
Зинаида Григорьевна замерла. Посмотрела еще раз. Точно. Детский шампунь. Это у двадцатишестилетней женщины без детей.
Может, племянница приезжает? Может, подруга с ребенком заходила? Объяснений масса. Но внутри что-то щелкнуло. Как реле в электрощитке.
Она вернулась в комнату. Регина сидела на подлокотнике дивана, нога на ногу, глаза в телефоне. Кирилл мыл кружки на кухне. Валерий Павлович стоял у окна и рассматривал двор.
– Нам пора, наверное, – Зинаида Григорьевна потянулась за сумкой.
– Да, – Валерий Павлович кивнул. – Засиделись.
И в этот момент Регина дернулась к тумбочке. Схватила стопку журналов. Прижала к себе. Быстро. Как будто Зинаида Григорьевна собиралась их унести.
– Я журнальчик переложу, а то падают, – сказала Регина. Улыбнулась. Но улыбка вышла кривой. Как подпись под фальшивым документом.
Зинаида видела эти глаза тысячу раз. У подрядчиков, которые завышали сметы на двадцать процентов. У кладовщиков, которые списывали материалы налево. У директоров, которые просили «вот эту строчку аудиторам не показывай, Зинаида Петровна». Глаза человека, который прячет бумагу.
На лестничной площадке Зинаида Григорьевна задержала дыхание. Подъезд пах кошками и сыростью. Лифт не работал. Пятый этаж пешком.
В машине Валерий Павлович молчал. Заводил двигатель. Выруливал со двора. Молчал.
Потом:
– Ну?
– Что «ну»?
– Зин, я тебя тридцать два года знаю. Ты полчаса считала плитку на кухне.
– Не считала, – Зинаида Григорьевна соврала.
– Считала. И обои разглядывала. И мебель оценивала. И квитанцию ту увидела.
Зинаида повернулась к мужу.
– Валер, там что-то не так. Ремонт кусками – деньги кончились на полпути. Плитка за шесть тысяч квадрат, а обои за двести рулон. Мебель выглядит так, будто ее покупали наугад, лишь бы купить. А главное – она квитанцию прятала. Банковскую. Не коммунальную. Я тридцать лет бумажки разгребаю. Отличаю.
– Может, кредит на мебель?
– Может. А может, и нет. И детский шампунь в ванной.
– Какой шампунь?
– «Принцесса». Для девочек от трех лет. С единорогом.
Валерий Павлович помолчал. Перестроился в левый ряд.
– И что ты думаешь?
– Пока ничего. Подождать. Понаблюдать. Не лезть.
– Это ты-то не лезть? – муж покосился на нее.
– Валер.
– Ладно, ладно.
Ждать пришлось три дня.
Нелли позвонила в среду вечером. Зинаида Григорьевна резала лук для щей. Слезы и без того стояли в глазах, а после первых слов подруги – потекли ручьем.
– Зин, ты сядь.
– Я стою. Говори.
– Помнишь, я тебе рассказывала про Вадика из нашего агентства? Он в ипотечном отделе работает. Мы с ним на корпоративе разговорились. Я ему про Кирилла упомянула – что женится, невеста с квартирой на Рязанском.
– Нель, ты зачем про Кирилла...
– Зин, дослушай. Вадик аж поперхнулся. Говорит: «Какая бабушка? Эту квартиру оформляли два года назад. Ипотека. И не просто ипотека – там просрочка во всю шпарит. Я лично документы видел, когда заявку на рефинансирование принесли».
Зинаида опустилась на табуретку. Нож лязгнул о разделочную доску. Луковица покатилась к краю стола.
– Никакой бабушки, – повторила Нелли. – Квартира куплена в ипотеку на Регину Олеговну Ткаченко. Менеджер салона красоты. Первоначальный взнос – материнский капитал.
Слова звучали четко. Как строчки в акте проверки.
– Материнский капитал? – Зинаида переспросила тихо. – У нее есть ребенок?
Если вы и в 60 хотите выглядеть на 40, то канал приглашаю вас в свой ТГ-канал 🌱 Вне времени I Экоздоровье 40+! Научу, как за две недели подтянуть овал лица, убрать нависшие веки и стать бодрее. Пишу честно, без обещаний чудес.
– Вот и я о том же. Капитал-то за рождение дают.
Зинаида Григорьевна сидела и смотрела в стену. Обои на кухне – старые, в мелкий цветочек, приклеенные еще при Ельцине. Знакомые. Надежные. В углу чуть отходят – Валерий Павлович обещал подклеить с прошлого мая. Не подклеил. Но они хотя бы честные, эти обои. Не притворяются тем, чем не являются.
– Нель, а можно точнее? Сколько осталось? Кто созаемщик?
– Зин, это уже серьезная информация...
– Нель. У меня единственный сын собирается жениться на женщине, которая врет ему про квартиру. И, похоже, про всю свою жизнь. Я должна знать.
Нелли помолчала. Потом:
– Дай мне два дня.
Два дня Зинаида Григорьевна прожила как на иголках. Ходила на работу. Сводила отчет за январь. Расхождение в сорок три рубля искала четыре часа – нашла. В накладной на цемент. Марка не та, цена другая, итого – разница. Все как обычно. Только мысли были не о цементе.
На обеде зашла в столовую. Взяла борщ и котлету. Сидела, мешала ложкой, не ела. Бухгалтер Тамара из соседнего отдела подсела напротив.
– Зин, ты чего бледная?
– Давление, наверное.
– Корвалол в аптечке есть. Хочешь?
– Нет. Спасибо, Том.
Тамара пожала плечами и ушла. Зинаида Григорьевна доела борщ. Заставила себя. Болеть некогда.
Кирилл звонил каждый вечер. Рассказывал, что они с Региной выбирают ресторан для свадьбы. Человек на сорок. Банкет – от ста пятидесяти тысяч. «Мам, но это же раз в жизни!» Раз в жизни. Если повезет.
– А Регина помогает с организацией? – спросила Зинаида Григорьевна стараясь звучать нейтрально.
– Конечно! Она все нашла. И ресторан, и фотографа, и ведущего.
– И все сама оплачивает?
Пауза. Маленькая, но Зинаида ее услышала.
– Мам, мы вместе платим. Пополам.
Пополам. Со ста двадцати тысяч – это шестьдесят от Кирилла. А у Регины зарплата менеджера в салоне красоты. Тысяч пятьдесят, если повезет. Минус тридцать восемь – ипотечный платеж. Остается двенадцать. На еду, транспорт, одежду, и «пополам» за свадьбу.
Не сходится. Ни при каком раскладе.
Через два дня Нелли перезвонила. Зинаида Григорьевна сидела. Приготовилась.
– Значит, так. Ипотека оформлена два года назад. Ежемесячный платеж – тридцать восемь тысяч. Просрочка за три месяца – сто четырнадцать тысяч. Пени капают. Созаемщика нет. Поручителя нет. Зин, ей эту квартиру не потянуть одной.
– У Кирилла зарплата хорошая, – глухо отозвалась Зинаида Григорьевна.
– Вот именно. Идеальный кандидат. Если пропишется и станет созаемщиком – банк успокоится. Просрочку можно реструктуризировать. Платеж размажется на двоих. А если еще и свадьба – по закону квартира автоматически не станет совместной, потому что куплена до брака. Но долг-то можно разделить.
– То есть квартира останется ее, а долг – общий?
– Формально – нет. Но если он станет созаемщиком, то да. Банку все равно, кто платит. Главное – чтобы платили.
Зинаида Григорьевна закрыла глаза. Вспомнила, как Кирилл сиял. «Мам, она самостоятельная. У нее своя квартира. Бабушка оставила. Представляешь, в двадцать шесть – своя квартира в Москве!» Представляю. Теперь представляю во всех подробностях.
– И еще, – добавила Нелли. Голос стал тише. – Я полазила по соцсетям. У Регины есть «Одноклассники». Профиль закрытый. Но ее подруга, некая Диана Костюк, выложила фото с подписью «Крестная с именинницей». На фото – Регина и девочка лет четырех. Светловолосая. С бантом.
– У нее есть дочь.
– Похоже на то. Вадик подтвердил – материнский капитал оформлен четыре года назад. Ребенок зарегистрирован по адресу в Рязани. Вероятно, живет с кем-то из родственников.
Зинаида Григорьевна положила трубку. Руки не дрожали. Хуже. Руки были ледяные. Как в январе, когда на остановке ждала автобус без перчаток.
Она ничего не понимала. Для чего Регине врать? Ну, есть у тебя ипотека, так и скажи. А ребенка для чего скрывать? Это же не иголка в стоге сена… Вопросов явно было больше, чем ответов.
Кирилл не знал ни про ипотеку, ни про ребенка. Зинаида была уверена. Ее сын – при всех его достоинствах – был доверчив невозможно. Если Регина сказала «от бабушки» – значит, от бабушки.
А Регина? Неужели она так спешно собиралась замуж только для того, чтобы поправить свое финансовое положение? Неужели она в самом деле искала идеального созаемщика?
Зинаида Григорьевна не стала звонить сыну. Не стала устраивать истерику по телефону. Она сделала то, что делала всегда, когда находила расхождение в документах. Начала собирать информацию.
Первым делом заказала выписку из публичной кадастровой карты. Квартира по адресу: Рязанский проспект, дом сорок семь, квартира двести четырнадцать. Правообладатель – Ткаченко Р.О. Дата регистрации права…. Основание – договор купли-продажи. Никакого наследства. Никакой бабушки.
Скриншот объявления на «Авито». Та самая квартира выставлялась на продажу в феврале прошлого года года. Однокомнатная, тридцать пять квадратов, пятый этаж. Цена – шесть миллионов восемьсот. Объявление провисело два месяца. Не продалось. Сняли.
Пыталась продать. Не смогла. Ипотеку не потянула. И тогда – план Б. Жених с зарплатой.
Профиль подруги Регины – Дианы Костюк – в «Одноклассниках». Фото: Регина держит на руках девочку с бантом. Подпись: «Крестная с именинницей! Василисе 4 годика!»
Василиса. Четыре года.
Зинаида Григорьевна аккуратно собирала все, что находила. Она еще не знала, что будет с этим делать, но отступать не собиралась.
- И куда ты это все? Кириллу потащишь? – они оба понимали, что вопрос больше риторический.
– Валер, а если он не поверит? – запереживала женщина.
– Поверит. Ты же факты собрала. Не сплетни.
– А если узнав правду он меня же обвинит в том, что разрушаю его жизнь? – волнение нарастало.
Валерий Павлович снял очки. Протер. Надел обратно.
– Наш сын – не дурак. Доверчивый – да. Но не дурак.
В субботу Кирилл пришел на обед. Один. Регина, по его словам, была на смене в салоне.
– Мам, наполеон будет? – крикнул он из прихожей, разуваясь.
– Будет. Зайди на кухню. Поговорить надо.
Кирилл вошел. Улыбка еще не сошла с лица. Мать стояла у стола. Спина прямая. Плечи развернуты.
– Мам, если про Регину – не начинай.
– Я не начинаю. Я заканчиваю.
Она открыла ноутбук и показала все, что удалось раскопать в просторах интернета. Молча.
– Что это? – парень растерянно посмотрел на мать.
Он читал молча. Долго. Лицо менялось. Сначала – непонимание. Потом – недоверие. Потом – тишина. Та тишина, от которой звенит в ушах. На кухне было слышно, как тикают часы на стене. Круглые, с кукушкой, которая давно перестала куковать.
– Какая ипотека? Какой ребенок? Что за чушь?– голос сына стал тихим. Чужим.
Кирилл снова уткнулся в ноутбук. Встал. Прошелся по кухне. Три шага до окна, три обратно. Остановился. Потер затылок.
Валерий Павлович сидел у окна. Газету отложил. Молчал. Он включался, когда нужно. Пока – ждал.
– Мам, ты что, следила за ней? – Кирилл повернулся. Глаза покраснели.
– Нет. Я только хотела убедиться, что Регина с тобой из-за любви, а не ради выгоды. Это большая разница.
– Какая разница?! Ты рылась в чужой жизни! А может, она стесняется? Может, не хотела, чтобы вы думали, что у нее проблемы...
– Кирилл, – впервые подал голос Валерий Павлович. Тихо. Весомо. – Три месяца просрочки. Сто четырнадцать тысяч долга банку. Пени капают. Она не стесняется. Она тонет. И ей нужен спасательный круг с зарплатой. С печатью в паспорте.
Кирилл сел. Потер лицо ладонями.
– А дочка? – спросил он глухо. – Почему она не рассказала про дочку?
Зинаида Григорьевна не ответила. Этот вопрос был не к ней.
Обед прошел в молчании. Наполеон остался нетронутым. Кирилл сидел, смотрел в одну точку. Потом встал, надел куртку.
– Я домой.
– Кирюш...
– Не лезь, - вдруг гаркнул он и выскочил из квартиры бахнув входной дверью.
Дверь закрылась. Зинаида стояла посреди кухни. Валерий Павлович подошел сзади. Положил руку на плечо.
– Ты все правильно сделала.
– Если он не простит?
– Простит. Не сразу. Но простит.
Зинаида Григорьевна мыла посуду. Медленно. Тарелка за тарелкой. Вода горячая, пар поднимался к потолку. Чернильное пятно на среднем пальце казалось темнее обычного на фоне белой пены.
Вечером, в восемь, Кирилл позвонил.
– Мам.
– Да, Кирюш.
– Я был у нее. Спросил прямо. Про ипотеку.
– И?
– Сначала кричала. Говорила, что ты настроила. Что вы с отцом всегда были против нее. Что вы вмешиваетесь. Что «все из-за вашей инспекции». Что я маменькин сынок.
Зинаида Григорьевна слушала молча.
– Потом я открыл тумбочку. Ту самую. С журналами. Под ними – стопка квитанций. Банк, суммы, даты, просрочки. Она стояла и смотрела, как я читаю. Ничего не говорила. Только губу прикусила.
Пауза.
– Я спросил про Василису. Она... она сказала, что это не мое дело. Что ребенок живет с дедушкой. Что она «разберется сама». Что я «придираюсь к мелочам».
– Четырехлетний ребенок – это не мелочь, Кирюш.
– Я ей так и сказал. Слово в слово. Она ответила: «Если тебя что-то не устраивает – дверь открыта».
Кирилл замолчал. Мать прислушивалась к дыханию сына. Он дышал тяжело. Как после пробежки.
– Я ушел. Знаешь, она даже не попыталась остановить. Только сказала: «Передай матери привет. Пусть радуется».
– Кирюш...
– Мам, она мне восемь месяцев врала. Каждый день. Про квартиру. Про ребенка. Про деньги. Я планировал свадьбу с человеком, которого не знаю. Я кольца хотел покупать. На двадцать три тысячи. Из следующей зарплаты. А она в это время просрочку копила.
Голос сорвался. Кирилл замолчал. Потом кашлянул. Собрался.
– Ты где сейчас?
– Еду к вам.
Зинаида Григорьевна выключила телефон. Повернулась к мужу. Валерий Павлович сидел в кресле. Газету убрал. Смотрел на нее.
– Едет?
– Едет.
Валерий Павлович кивнул. Встал. Пошел на кухню ставить чайник.
Кирилл приехал через сорок минут. Вошел. Поставил сумки в коридоре. Снял куртку. Ботинки – на коврик, аккуратно, как всегда. Прошел на кухню.
Мать стояла у плиты. Спина прямая. Плечи развернуты. Валерий Павлович сидел за столом, грел руки о кружку.
Кирилл остановился в дверях. Большой, широкоплечий, двадцативосьмилетний мужчина с красными глазами и двумя сумками в коридоре.
– Мам.
– Что, сынок?
– Спасибо, что открыла мне глаза.
Зинаида Григорьевна улыбнулась. Впервые за эту неделю. Чай в ее кружке – старой, с отколотым краем, «Маме от сына», выцветшая надпись – давно остыл. Но это было неважно. Сын дома, а чайник вскипятить – дело минутное.
Валерий Павлович молча достал третью кружку из шкафчика. Налил кипяток. Придвинул к Кириллу сахарницу.
За окном февральский вечер опускался на город. В доме напротив зажегся свет на третьем этаже. Где-то внизу хлопнула дверь. Обычный вечер. Обычная жизнь.
Только торт все-таки достали. И Кирилл съел два куска. Намазал сверху варенье – смородиновое, из банки, которую Зинаида Григорьевна закрутила в августе. Как в детстве. Как будто и не было никакой Регины, никакой ипотеки, никакой серой папки.
– Вкусный, – сказал он тихо. – Наполеон.
Валерий Павлович допил чай. Сполоснул кружку. Поставил сушиться. Все молча. Все как обычно. Обычный вечер в обычной квартире.
Кирилл больше не заводил разговоров про Регину, про женитьбу, но иногда вечерами он все же пытался представить, как повернулась бы его жизнь, если бы он женился? Кто знает, может из этого что-то и вышло бы дельное…
А как бы вы поступили на месте Зинаиды Григорьевны?