Катя выключила газ под картошкой и прислушалась. За стеной хлопнула дверь подъезда. Она узнала бы этот шаг из тысячи – Дима всегда поднимался через две ступеньки, грохоча ботинками по железным углам. Сегодня он должен был вернуться с вахты. Первая вахта за полтора года, когда он уехал не скандаля, а молча собрав рюкзак и поцеловав её на прощание так, как не целовал уже давно.
Катя вытерла руки о фартук и поправила занавеску на кухне. Квартира сияла. Она мыла полы вчера после второй смены, вставала в шесть утра, чтобы успеть в садик, но сегодня отпросилась пораньше. Испекла пирожки с капустой, купила дешёвое, но любимое Димой пиво и даже достала с антресолей скатерть, которую мать дарила на свадьбу.
Замок щёлкнул. Дверь распахнулась, и в прихожую влетел запах перегара, дешёвого парфюма и морозной свежести. Дима стоял на пороге, широкий, загоревший, в новой куртке с блестящим логотипом. Рядом с ним, уперев руки в бока, стояла Нина Петровна, его мать. Она была в выходном пальто и накрученных бигудях, которые не успела снять.
Дима, не разуваясь, прошёл в комнату, грохоча подошвами по ламинату, который Катя сама стелила два года назад. Он бросил на журнальный столик пухлый конверт из крафтовой бумаги.
– Получай, жена. Первая нормальная получка.
Катя подошла, взяла конверт, заглянула внутрь. Пачки денег, перетянутые резинками, пахли типографской краской. Она никогда не держала в руках столько. Двести, может, двести пятьдесят тысяч. Сердце ёкнуло.
– Дима, это же… это же отлично! – она шагнула к нему, хотела обнять, но он отстранился.
– Руки потом, – буркнул он, скидывая куртку прямо на пол. Катя машинально нагнулась, подняла.
– Сынок устал с дороги, – встряла Нина Петровна, проходя на кухню без приглашения. – Чай поставь, Катерина. И убери эти тряпки со стола, скатерть какая-то деревенская.
Катя молча прошла на кухню, убрала скатерть в шкаф, поставила чайник. Дима плюхнулся на табуретку, мать села напротив, окидывая взглядом чисто вымытую плиту и остывающую картошку.
– Ты что, ужин не приготовила? Картошка старая, – Нина Петровна ткнула вилкой в кастрюлю. – Сынок с Севера приехал, ему мяса надо, витаминов. А у неё постное.
Катя сжала губы. Пирожки, которые она пекла с утра, стояли накрытые полотенцем, но свекровь их даже не заметила.
– Я испекла пирожки, – тихо сказала Катя. – С капустой.
– С капустой, – передразнила Нина Петровна. – У людей деньги появились, а ты всё с капустой. Дима, ты посмотри на неё. Ходит в этом халате уже третий год. Купил бы жене приличную кофту, что ли. А то стыдно в люди выйти.
Дима молча пил чай, громко отхлёбывая из кружки. Катя стояла у плиты, чувствуя, как внутри закипает знакомая, тягучая обида. Она работала на две ставки в саду, мыла полы в офисе по выходным, тайком откладывала на ипотеку, когда Дима пропивал шабашки. Она носила этот халат три года, потому что каждая копейка шла в общий котёл.
– Мам, отстань, – наконец подал голос Дима. – Разберёмся.
Нина Петровна поджала губы, но замолчала. Достала из сумки вязание и демонстративно уткнулась в него.
Вечер тянулся медленно. Дима пересчитывал деньги, раскладывал их пачками на диване. Тысячные купюры хрустели под его пальцами.
– Куплю себе машину, – сказал он, не глядя на Катю. – Старую продадим, добавим. Нормальную возьмём, иномарку.
Катя присела рядом на краешек дивана.
– Дима, а может, часть на ипотеку кинем? У нас же переплата огромная, если досрочно гасить, то…
Он поднял на неё глаза. Взгляд был холодный, чужой.
– Ипотека моя. Я плачу.
– Как это твоя? – Катя даже растерялась. – Мы же вместе брали. Мы вместе расписывались. Я тоже вношу, я каждый месяц кидаю по пять-семь тысяч со своей зарплаты. Ты что?
– Твои пять тысяч, – Дима усмехнулся и покачал головой. – Кать, ты реально думаешь, что твои пять тысяч решают что-то? Ты вон принесла в этом месяце двадцать три. Двадцать три, Кать. Я за вахту получил двести пятьдесят. Чувствуешь разницу?
Катя молчала. Она смотрела на его лицо и не узнавала. Куда делся тот Дима, который три года назад плакал у неё на плече, когда его сократили, и клялся, что они всё выдержат вместе?
– Мы из разных миров, Кать, – сказал Дима спокойно, даже буднично. – Я теперь на другом уровне. А ты так и осталась со своим садиком. Ну ничего, будешь домохозяйкой. Родишь мне ребёнка, сиди с ним. Денег хватит.
Из кухни донёсся голос Нины Петровны:
– Сынок, ты бы в салон сходил, костюм себе купил приличный. А то ходишь как колхозник. А ей, – она кивнула в сторону Кати, – ничего не бери, пусть поносит старое. Деньги в доме должны быть, а не на шмотки тратиться.
Катя встала. Медленно, словно во сне, она прошла в спальню. Достала с антресолей старый, ещё мамин чемодан, с которым когда-то приехала к Диме пять лет назад. Чемодан был потёртый, с оторванной ручкой, но внутри ещё пахло домом.
Она открыла шкаф и начала снимать вешалки. Платья, юбки, джинсы. Всё своё, всё купленное на свои кровные. Она складывала аккуратно, как учила бабушка.
– Ты чего там возишься? – раздалось из комнаты.
Катя не ответила. Она застегнула чемодан, с трудом нажав на замки. Потом открыла ящик комода, достала документы: паспорт, диплом, свидетельство о браке. Свидетельство о браке она положила сверху, на вещи.
Дима появился в дверях спальни, за его спиной маячила мать.
– Ты это куда собралась? – голос его стал выше, злее.
– К маме, – коротко ответила Катя, пытаясь поднять чемодан. Он был тяжёлым.
– На ночь глядя? – усмехнулась Нина Петровна. – Дура дурой. Сынок приехал с деньгами, а она чемоданы собирает. Гордая больно?
– Заткнись, – тихо сказала Катя, и от этого тихого голоса обе родственника замерли. – Не твоего ума дело.
Она выкатила чемодан в прихожую, надела старую куртку, обмотала шею шарфом. Дима стоял в проёме, скрестив руки на груди.
– Куда ты пойдёшь, Катерина? – спросил он уже без усмешки, скорее устало. – К подругам? У них у всех мужья, дети, они тебя на порог не пустят. К матери? Твоя мать тебя быстрее прогонит, чем я. Она мне сама звонила, говорила: ты уж Дим, смотри за ней, дура у меня дочь.
Катя замерла с рукой на дверной ручке.
– Звонила?
– Ага. Сказала, чтобы я тебя не баловал. Что ты заслужить должна, а не на всём готовом жить. Так что иди, если хочешь. Посмотрим, где ты через неделю будешь.
Катя рванула дверь. Чемодан громыхнул по ступенькам, она потащила его вниз, чувствуя, как слёзы замерзают на щеках. На площадке второго этажа она остановилась, перевела дух. Сверху донёсся голос свекрови:
– Дима, закрой дверь, холод напустила. Пусть идёт, проститутка. Завтра же приползёт, как миленькая.
Хлопнула дверь. Катя осталась одна в тёмном подъезде, пахнущем кошками и сыростью. Чемодан стоял рядом, тяжёлый, как вся её прошлая жизнь. Она достала телефон. Экран светился в темноте. Половина одиннадцатого вечера.
Она набрала номер матери.
Гудок. Второй. Третий.
– Алё? – сонный, недовольный голос.
– Мам, это я. Можно я приеду?
Пауза. Слышно было, как мать зажигает свет, кашляет.
– Ты чего, поругались?
– Можно приеду или нет?
– Кать, ты с ума сошла? Ночь на дворе. Я завтра на рынок с утра, мне в пять вставать. И потом, что люди скажут? Приехала дочка от мужа. Димка же нормальный мужик, деньги зарабатывает. Ты чего дуришь?
Катя молчала, прижимаясь лбом к холодной стене подъезда.
– Ты его прости, – продолжала мать. – Мужики все такие. Перебьётся. Зато деньги в доме. Возвращайся, пока не поздно. Я позвоню завтра.
– Не надо звонить, мам, – Катя нажала отбой.
Телефон погас. Лифт не работал, пришлось тащить чемодан по лестнице вниз, считая ступеньки. Первый этаж. Дверь на улицу. Мороз ударил в лицо, перехватил дыхание.
Катя вышла из подъезда и остановилась. Фонарь во дворе не горел, как обычно. Тьма, только светятся окна соседней пятиэтажки. Она села на чемодан и закрыла лицо руками.
Сверху, с четвёртого этажа, донёсся звук музыки. Дима включил колонку на полную. Катя узнала эту песню – их песню, которая играла на свадьбе. Сейчас она звучала насмешкой, пощёчиной.
Она встала, подхватила чемодан и пошла в сторону остановки. Куда ехать, она не знала. Но оставаться здесь, под этими окнами, было нельзя.
Автовокзал в ночном городе выглядел пустым и чужим. Катя тащила чемодан через площадь, хромая – колесо застряло ещё на выходе из подъезда и теперь противно скрипело, цепляясь за стытки плитки. Мороз щипал щёки, ветер задувал под куртку, но она почти не чувствовала холода. Внутри было пусто и звонко, как в вымершей квартире.
Здание вокзала светилось жёлтыми окнами, но дверь оказалась закрыта. Катя дёрнула ручку раз, другой. За стеклом, в будке охраны, дремал мужик в камуфляже. Она постучала костяшками пальцев по стеклу. Мужик вздрогнул, поднял голову, посмотрел на неё сонно, покачал головой и отвернулся.
– Откройте, пожалуйста, – крикнула Катя, но голос сорвался, утонул в стекле.
Она отошла к лавочке под навесом, села на чемодан. Рядом стояла железная урна, полная окурков и смятых лотерейных билетов. Катя поёжилась, подняла воротник куртки. Часы на телефоне показывали половину двенадцатого. До утра ещё далеко.
Мимо прошла женщина с двумя детьми. Мальчик лет пяти тащил за собой игрушечную машину на верёвочке, девочка помладше спала у матери на руках, уткнувшись носом в плечо. Женщина оглянулась на Катю, замедлила шаг, потом подошла.
– Закрыто? – кивнула она на двери.
– Закрыто, – ответила Катя.
– Вот же гады, – устало сказала женщина и опустилась на лавочку рядом. – Сказали, круглосуточно, а на деле – до одиннадцати. У нас поезд только в пять утра. Как теперь дотерпеть?
Катя посмотрела на неё. Женщина была примерно её возраста, но выглядела старше – тёмные круги под глазами, стёртое временем лицо, дешёвое пальто с оторванной пуговицей.
– Давайте я подержу, – Катя протянула руки к девочке. – Вы устали, наверное.
Женщина замялась, но передала ребёнка. Девочка пахла молоком и сном, тёплая, тяжёлая. Катя прижала её к себе, и на секунду стало легче. Будто это не чужая, будто своя.
– Спасибо, – женщина села, вытянула ноги. – Я Надя. А это Саня и Ксюша.
– Катя.
Они сидели молча. Мальчик возился в ногах, гонял машинку по замёрзшему асфальту. Надя смотрела в темноту, потом закурила, прикрывая огонёк ладонью.
– Тоже от мужа? – спросила она негромко.
Катя кивнула.
– С вещами?
– С чемоданом.
– Значит, надолго, – Надя выпустила дым в сторону, чтобы не на детей. – Я тоже сначала с чемоданом уходила. Думала, на денёк, перебесится. Ага, сейчас.
Катя молчала, боялась расплакаться. Девочка во сне пошевелилась, прижалась крепче.
– Ты куда сейчас? – спросила Надя.
– Не знаю. К матери нельзя, к подругам – тоже. На работу, наверное, но там ночью никого.
Надя докурила, затоптала бычок.
– Слушай, есть вариант, – сказала она. – Я сама в кризисном центре живу третий месяц. Для женщин с детьми. Там и без детей берут, если ситуация сложная. Ночлежка, кормёжка, юрист даже есть.
– Кризисный центр? – Катя подняла голову. – Это типа… приют для бомжей?
– Не, – Надя усмехнулась. – Нормальный центр. Адрес секретный, чтобы мужики не нашли. Комнаты на несколько человек, но чисто, тепло. Помогают с работой, с документами. Я через соцзащиту попала.
Катя смотрела на неё и не верила. В голове крутились картинки из фильмов про ночлежки для бездомных: пьяные, грязные, вшивые.
– Я не знаю, – прошептала она. – Я в садике работаю, воспитателем. У меня диплом есть. Я не могу в приют.
– Дело твоё, – Надя пожала плечами. – Я тоже не могла. А сейчас могу. Потому что там дети сытые и я спать ложусь без страха, что он в дверь ломиться будет.
Катя замолчала. Ветер завывал под навесом, бросал в лицо ледяную крупу. Часы на телефоне показывали уже без десяти двенадцать. Мальчик замёрз, подошёл к матери, залез под пальто.
– Саня, потерпи, – Надя обняла его. – Скоро автобус подойдёт, там тепло.
– А куда вы едете? – спросила Катя.
– В область. В этот же центр, только головной. Нас тут во временном держали, а теперь место освободилось. Там и устроюсь, может, жильё дадут.
Катя смотрела на неё и видела себя через несколько лет. Такую же уставшую, с чужими детьми на руках, без дома, без денег, без надежды. От этой мысли стало так тошно, что захотелось встать и побежать обратно. К Диме. К его деньгам и его матери. Хоть в прихожей переночевать.
Телефон зажужжал. Катя глянула на экран – Дима. Она сбросила вызов. Через минуту снова звонок. Опять сбросила. Потом пришло сообщение.
«Ты где шляешься? Мать волнуется. Возвращайся, пока я добрый».
Катя убрала телефон в карман. Девочка на руках заворочалась, забормотала. Надя протянула руки, забрала ребёнка.
– Муж названивает?
– Пишет.
– Не вздумай возвращаться, – Надя говорила тихо, но твёрдо. – Они сначала бьют словами, потом деньгами, потом кулаками. Я через это прошла. Не вздумай.
Катя кивнула, хотя внутри всё кричало: вернись, там тепло, там пирожки на столе остались, там диван, там твой дом.
Телефон снова зажужжал. На этот раз звонок от Светы, подруги. Катя обрадовалась, схватила трубку.
– Света, привет, это я.
В трубке было тихо, потом кашель, потом шёпот:
– Кать, ты чего в ночи?
– Свет, можно я к тебе приеду? Мне переночевать негде.
Долгая пауза. Слышно было, как Света дышит, как где-то рядом храпит муж.
– Кать, ты чего, с ума сошла? У меня Серёжка спит, он утром на смену. Ты же знаешь, он не любит, когда гости. Давай завтра днём?
– Свет, сейчас ночь. Мне негде. На вокзале сижу.
– Ой, Кать, ну не знаю. Я бы пустила, но Серёжка убьёт. Ты Димке позвони, помиритесь вы. Он же не злой, просто характер. Терпи, баба с возу – кобыле легче.
Катя слушала и чувствовала, как внутри что-то обрывается.
– Поняла, – сказала она. – Извини.
– Ты не обижайся, ладно? Завтра наберу.
Света отключилась. Катя убрала телефон. Надя смотрела на неё с пониманием.
– Подруга?
– Да.
– Отказала?
– Сказала, муж не любит гостей.
Надя хмыкнула, покачала головой. Мальчик уснул у неё на коленях, девочка тоже спала. Двое детей, чемодан, ночь, холод. И никаких подруг, которые пустят.
– Знаешь, – сказала Надя, – я тоже думала, что друзья помогут. А они все вдруг заняты стали. Как только я от мужа ушла, так у всех ремонт, дети болеют, свекровь приехала. Никому мы не нужны с нашими проблемами.
Катя молчала. Телефон снова завибрировал. Дима.
– Алло, – ответила она, сама не зная зачем.
– Ты чё трубку бросаешь? – голос у него был пьяный, злой. – Где ты?
– На вокзале.
– На вокзале? – он засмеялся. – Реально на вокзале? С чемоданом, как дура?
– Да, как дура.
– Слушай сюда, – голос стал жёстким. – Возвращайся, пока я не приехал и не опозорил тебя перед всеми. Мать сказала, что ты без нас сдохнешь. И правильно сказала. Кому ты нужна, воспиталка хренова? Зарплата – слёзы. Квартиру мы без тебя поделим, адвокат сказал, что ты ни на что не имеешь права, потому что не работала нормально.
Катя сжала телефон так, что побелели костяшки.
– Я работала. Я пять лет работала. Я ипотеку платила.
– Ты платила? – Дима заржал. – Ты свои пять тысяч платила, которые на еду уходили? Ты вообще молчи, дура. Ты никто. Поняла? Никто. И без меня сдохнешь. Но если вернёшься сейчас, я тебя прощу. Мать уговорю. Будешь дома сидеть, детей рожать. А нет – иди куда шла. Только не ной потом.
Катя слушала и смотрела на Надю. Надя смотрела на неё в упор, качала головой: не верь, не возвращайся, не будь дурой.
– Дима, – сказала Катя тихо. – Ты знаешь, что я на ипотеку откладывала? Не на еду. На счёт в банке. Каждый месяц. Пять лет. Ты даже не знал, да?
В трубке стало тихо.
– Чего? – голос его протрезвел на секунду. – Ты чего несёшь?
– Ничего. Прощай, Дима.
Она нажала отбой. Выключила телефон совсем, чтобы не звонил больше. Сунула в карман.
– Правильно, – сказала Надя. – Молодец.
Катя посмотрела на неё и вдруг заплакала. Беззвучно, по-бабьи, размазывая слёзы по замёрзшим щекам. Надя протянула руку, погладила по плечу.
– Поплачь, легче будет. Я тоже плакала. А потом перестала. Потому что слёзы их не жалеют, они только злятся сильнее.
Они сидели так, пока на площадь не въехал автобус с большими буквами «Областной» на лобовом стекле. Надя подхватила детей, поднялась.
– Едем? – спросила она просто.
Катя подняла чемодан. Колесо опять заскрипело. Она посмотрела на тёмное здание автовокзала, на пустую площадь, на свои старые сапоги, которые просили каши.
– Едем, – сказала она.
В автобусе было тепло и пахло бензином и разогретым пластиком. Они сели сзади, Надя у окна, Катя с краю. Дети спали на сиденьях, положив головы матери на колени.
– В центре скажешь, что от мужа ушла, что работы нет, что жить негде, – учила Надя. – Тебя примут. Там главное – не врать. Они всё проверяют, но сначала верят.
– А что я буду делать? – спросила Катя.
– Жить будешь. А там видно.
Автобус тронулся, зашуршал шинами по снегу. Город поплыл за окном, тёмный, спящий, равнодушный. Вот их дом, где горел свет на четвёртом этаже. Дима, наверное, уже дрыхнет, довольный, что прогнал. Или с матерью сидит, обсуждает, какая Катя дура.
Катя смотрела на удаляющиеся огни и чувствовала странное облегчение. Будто тяжёлый мешок скинула с плеч. Страшно было до дрожи, до ломоты в костях. Но ещё страшнее было представить, что она сейчас сидела бы в той квартире, слушала бы матерные нотации свекрови и делала вид, что всё нормально.
Надя задремала, привалившись к стенке. Дети сопели. Катя смотрела в чёрное окно и думала о деньгах, которые откладывала. О том, что Дима даже не знал. О том, что сейчас эти деньги лежат на счету, и она может их снять. Не все, конечно, там набежало тысяч сто, наверное. Но на первое время хватит.
Автобус нёс её в неизвестность, и впервые за эту ночь Катя не боялась. Было холодно, горько и одиноко. Но впереди была не стена, а дорога.
Кризисный центр оказался неприметным двухэтажным зданием на окраине областного города. Когда автобус остановился на пустынной остановке, часы показывали половину седьмого утра. Надя разбудила детей, подхватила сумки.
– Пошли, – сказала она. – Тут недалеко, через дворы.
Катя вытащила чемодан из автобуса и пошла за ней. Ноги не слушались после бессонной ночи, глаза слипались, но внутри всё дрожало от страха и любопытства. Дворы были старые, пятиэтажки с облупившейся краской, сугробы по колено, узкие тропинки, протоптанные в снегу.
Центр находился в здании бывшего детского сада. Вывеска скромная: «Социально-реабилитационный центр для женщин и детей». Катя помедлила у двери, но Надя уже толкнула её.
Внутри пахло казёнщиной – хлоркой, щами и старыми вещами. В холле стоял вахтёр, пожилая женщина в халате поверх кофты.
– Наденька, вернулась? – она всплеснула руками. – А мы уж думали, не доедешь. Место твоё держат, иди оформляйся.
– Зинаида Степановна, – Надя кивнула на Катю. – Это со мной. С вокзала. Ночью там сидела, от мужа ушла. Пустите?
Вахтёрша оглядела Катю с ног до головы. Взгляд цепкий, но не злой.
– Документы есть?
Катя закивала, полезла в сумку, достала паспорт.
– Жди тут. Позвоню заведующей.
Она ушла в стеклянную будку, зашуршала бумагами. Надя повела детей дальше по коридору, обернулась на прощание:
– Не бойся. Она строгая только с виду.
Катя осталась одна. Села на деревянную скамейку у стены, поставила чемодан рядом. По коридору прошла женщина с младенцем на руках, за ней тащилась девчонка лет десяти с косичками. Из дверей выглянула чья-то голова, уставилась на Катю, скрылась.
Через десять минут появилась Зинаида Степановна.
– Иди за мной. К Елене Васильевне.
Они поднялись на второй этаж, прошли по длинному коридору с облупившейся краской. За одной из дверей с табличкой «Заведующая» их ждали.
Елена Васильевна оказалась женщиной лет пятидесяти, сухой, подтянутой, с короткой стрижкой и внимательными глазами. Она сидела за старым письменным столом, заваленным папками.
– Садитесь, – кивнула она на стул. – Рассказывайте.
Катя села, положила руки на колени и вдруг поняла, что не знает, с чего начать. Язык прилип к нёбу.
– Я… муж сказал, что мы из разных миров. Что я никто. И ушла. Ночью. На вокзале сидела.
– Куда ушли? К родителям?
– К матери звонила. Она не пустила.
– Работаете?
– Воспитателем в детском саду. В областном центре не работаю, я из района.
Елена Васильевна кивнула, делала пометки в блокноте. Потом подняла глаза.
– Катя, у нас здесь не санаторий. Условия простые, комнаты на четверых, душ общий. Еда три раза в день, готовим сами, по очереди. Есть психолог, есть юрист раз в неделю. Но нужно соблюдать правила: не пить, не курить в помещениях, не приводить посторонних. И работать. Или искать работу, или помогать по дому. Вы как, готовы?
Катя сглотнула.
– А сколько можно здесь жить?
– По-разному. Кто месяц, кто полгода. Пока не встанете на ноги. Но мы не выгоняем просто так. Если работаете и не нарушаете, живите.
– Я согласна, – выдохнула Катя.
Елена Васильевна протянула ей бланк заявления.
– Заполните. И вещи покажите, проверим.
– Вещи? Зачем?
– Правила такие. Бывает, женщины приносят с собой запрещённое. Или вещи, которые потом пропадают. Мы проверяем всех, не обижайтесь.
Катя открыла чемодан. Елена Васильевна бегло просмотрела содержимое, кивнула.
– Чисто. Идите за Зинаидой Степановной, она покажет комнату.
Комната оказалась на первом этаже, в конце коридора. Четыре железные кровати, застеленные казёнными одеялами, тумбочки, старый шкаф. У окна сидела женщина в халате и чистила картошку в таз. При виде Кати она подняла голову.
– Новичок? – спросила хрипловато.
– Ага, – Зинаида Степановна указала на кровать у двери. – Твоя. Располагайся. Обед в час.
Она ушла. Женщина отложила картошку, вытерла руки о фартук.
– Лена, – представилась она. – Третью неделю тут. Ты откуда?
Катя присела на край кровати. Пружины жалобно скрипнули.
– Из района. Муж выгнал.
– Бывает, – Лена вздохнула. – Мой тоже выгнал. Только с двумя детьми. Сказал, иди куда хочешь. А у меня ни работы, ни жилья. Сестра сюда привела.
– А дети где?
– В школе. Тут рядом школа, центр договорился, возят.
Катя смотрела на неё и не верила, что сидит в этой комнате, на этой кровати, с чужими людьми. Ещё вчера утром она пила кофе на своей кухне, думала, что вечером встретит мужа. А сегодня она здесь.
– Ты не бойся, – Лена будто прочитала её мысли. – Первые дни страшно, а потом привыкаешь. Тут люди нормальные. Всякое, конечно, бывает, но в основном бабы как бабы, жизнью битые.
Катя кивнула, разбирать вещи не стала, просто легла на кровать поверх одеяла и закрыла глаза. В голове шумело, ноги гудели. Она провалилась в сон почти мгновенно.
Проснулась от того, что кто-то тряс за плечо.
– Катя, вставай, обед.
Над ней стояла Лена. За окном уже было светло, часы на стене показывали начало второго. Катя села, потёрла лицо.
– Сколько я спала?
– Часов пять. Пошли, а то без еды останешься.
Столовая находилась в соседнем крыле. Большая комната с длинными столами, накрытыми клеёнкой. Пахло супом и котлетами. Женщины с детьми сидели группами, ели, разговаривали. Катя взяла поднос, получила тарелку супа, пюре с котлетой, компот. Села за свободный стол.
Напротив неё устроилась молодая девчонка, лет двадцати, с синяком под глазом. Она быстро ела, не поднимая головы. Рядом с ней сидела старуха с клюкой, которая всё время кашляла в кулак.
– Не смотри так, – шепнула Лена, присаживаясь рядом. – Тут всякие. Та, с синяком, от сожителя сбежала, он её полгода избивал. Старуха – у неё сын квартиру отжал, выгнал на улицу. Соседка наша, Ира, с маленьким, муж в тюрьме, родня не приняла.
Катя слушала и чувствовала, как внутри всё сжимается. Она думала, что у неё проблемы, а тут люди жили в аду и не жаловались.
После обеда нужно было мыть посуду. Катя встала в очередь к раковине, когда в столовую вошла Надя с детьми.
– Устроилась? – спросила она.
– Кажется, да.
– Вечером юрист будет. Сходи, послушай. У него запись, но я скажу, что ты новенькая, пустят.
– А что за юрист?
– Из городской администрации, бесплатно консультирует. По жилью, по разводам, по алиментам. Я к нему ходила, он помог с документами на пособие.
Катя кивнула. Она вспомнила о деньгах, которые лежали на ипотечном счёте. Нужно было что-то решать, но как – она не знала.
Вечером, после ужина, в комнату заглянула девушка в джинсах и свитере.
– Катя? Идёмте, юрист уже здесь.
Кабинет на первом этаже оказался маленьким, заваленным бумагами. За столом сидел молодой мужчина в очках, с усталым лицом. Он протянул руку:
– Сергей Иванович. Присаживайтесь.
Катя села, сцепила пальцы в замок.
– Рассказывайте, что случилось.
Она говорила долго, сбивчиво, перескакивая с одного на другое. Про ипотеку, про деньги, которые откладывала, про Диму, про свекровь, про увольнение. Сергей Иванович слушал внимательно, изредка записывая.
– Документы на квартиру у вас есть?
– Копии. Оригиналы дома остались.
– Выписки из банка о платежах?
– Я сохраняла. В телефоне фото есть, и бумажные квитанции дома, в коробке из-под обуви. Дима не знает.
– Это хорошо, – юрист кивнул. – Очень хорошо. Если вы докажете, что вносили деньги лично, у вас есть все шансы на половину квартиры. Ипотека, взятая в браке, – это совместное имущество. Даже если платил один, второй имеет право на долю. А вы платили. Это ваш козырь.
– А что мне делать?
– Пока ничего. Ждите. Если подаст на развод, не соглашайтесь на его условия. Наймите адвоката. Если денег нет, обратитесь в нашу юридическую клинику, там бесплатно помогают. И собирайте документы. Все платежки, все выписки, всё, что подтверждает ваши доходы и ваши траты на квартиру.
Катя слушала и чувствовала, как внутри загорается маленький огонёк. Не надежда даже, а просто понимание, что она не пустое место.
– А если он сам подаст и скажет, что я не платила?
– Пусть скажет. Суд запросит выписки из банка. Там видно, от кого поступали платежи. Если вы вносили со своего счета или через терминал с указанием своих данных – это ваш взнос.
Катя вспомнила, что всегда платила через терминал в том же банке, всегда вводила номер договора и ставила галочку «плательщик – супруга заёмщика». Она не знала, зачем это делала. Просто казалось правильным.
– Спасибо, – сказала она.
– Не за что. Приходите через неделю, расскажете, как дела. И не бойтесь. Вы не одна.
Ночью Катя долго не могла уснуть. В комнате было тихо, только Лена похрапывала, да Ира с ребёнком возилась за ширмой. Катя лежала и смотрела в потолок, на котором треснула краска.
Телефон она включила только вечером. Сообщений было много: пропущенные от Димы, от матери, от Светы. Она не стала читать. Только зашла в банковское приложение и посмотрела остаток на том самом счете, куда откладывала. Там было сто семнадцать тысяч. Её деньги, её труд, её ночные смены, её отказ от нового пальто и сапог. Сто семнадцать тысяч, которые она не отдаст.
Утром, после завтрака, к ней подошла Лена.
– Там к тебе пришли.
– Кто?
– Не знаю. Вахтёрша сказала, женщина какая-то. Спрашивает тебя.
Катя похолодела. Неужели мать? Или свекровь? Она вышла в холл и увидела заведующую своего садика, Марью Степановну. Ту самую, которая уволила её по наговору свекрови.
– Катя, здравствуйте, – Марья Степановна стояла у входа, мяла в руках платок. Вид у неё был растерянный, не как в кабинете, а как у провинившейся школьницы.
– Здравствуйте, – Катя остановилась, не подходя близко.
– Я… я приехала извиниться. Можно поговорить?
Катя молчала. Марья Степановна переступила с ноги на ногу.
– Я узнала, что та женщина, ваша свекровь, наврала мне. Про воровство. Я проверяла, ни одной жалобы на вас не было, все инвентаризации сходились. А она наговорила с три короба. Я погорячилась тогда, не разобралась. Вы уж простите.
– Зачем вы приехали? – голос у Кати был тихий, но твёрдый.
– Хочу предложить вам вернуться. Место вакантно, никто не хочет идти, нагрузка большая. Я вас возьму обратно. И зарплату подниму, обещаю.
Катя смотрела на неё и видела, как Марья Степановна отводит глаза. Не от стыда, а от неловкости. Ей просто нужен работник. Дешёвый и опытный.
– Спасибо, – сказала Катя. – Я подумаю.
– А вы… вы здесь живёте? В этом… – Марья Степановна оглянулась на обшарпанные стены.
– Да, здесь. И знаете, Марья Степановна, здесь мне никто не говорит, что я воровка. И не увольняет без разбирательства.
Она развернулась и пошла обратно в комнату. За спиной слышалось:
– Катя, подождите! Ну погорячилась я, с кем не бывает!
Но Катя не обернулась.
Вечером она сидела в комнате и смотрела в окно. За стеклом падал снег, крупный, липкий, закрывал грязные дворы белым покрывалом. В коридоре шумели женщины, где-то плакал ребёнок, пахло щами и сыростью. Катя думала о том, что за два дня здесь она узнала о жизни больше, чем за все годы замужества. Что её место не там, где унижают, а там, где принимают любой. И что сто семнадцать тысяч на счету – это не просто деньги. Это её свобода.
Телефон завибрировал. Она глянула – Дима. В этот раз ответила.
– Алло.
– Ты где? – голос злой, но уже без пьяной наглости.
– В приюте для бездомных.
– Чего? – он не поверил.
– Там, где живут те, кому некуда идти. Где кормят три раза в день и не называют нищими душой.
Дима молчал долго. Потом выдохнул:
– Ты чё, рехнулась? Возвращайся. Мать уехала уже. Я один.
– А что изменилось?
– Ну… ничего не изменилось. Но ты же моя жена. Приезжай.
Катя усмехнулась в трубку.
– Дима, ты вчера говорил, что я никто. Что без тебя сдохну. А сегодня зовёшь обратно. Почему?
– Да потому что ипотеку платить надо! – вырвалось у него. – Я без твоих копеек не вытяну. Мать сказала, что дурак, надо было молчать. Приезжай, поговорим.
Катя закрыла глаза. Вот она, правда. Не любовь, не сожаление, а деньги. Его драгоценные деньги, которых вдруг стало не хватать.
– Ипотека, говоришь?
– Ну да. Ты же вносила. Я посмотрел выписку. Там от тебя платежи шли. Много. Ты чего молчала?
– Ты не спрашивал. Ты говорил, что я никто и доход у меня смешной.
– Ладно, я был неправ. Приезжай.
Катя посмотрела в окно. Снег всё падал, укрывая город белой тишиной.
– Нет, Дима.
– Что значит нет?
– То значит. Ты сказал, мы из разных миров. Ты был прав. Только теперь я в другом мире, а ты – в своём. И обратной дороги нет.
Она нажала отбой. И выключила телефон. На этот раз, кажется, навсегда.
Прошла неделя. Катя начала привыкать к жизни в центре, насколько вообще можно привыкнуть к казённым стенам, чужим людям и расписанию, где каждая минута расписана. Подъём в семь, завтрак в половине восьмого, потом хозяйственные работы – мытьё полов, уборка на кухне, помощь в прачечной. После обеда – свободное время, которое Катя проводила в комнате или в маленькой библиотеке, где собирали книги, принесённые бывшими постоялицами.
Лена, её соседка, оказалась разговорчивой и доброй. Она показывала Кате, где что лежит, как пройти в душ, когда меньше очередей, у кого можно попросить соль или сахар. Дети Лены – два мальчика, семи и девяти лет – ходили в школу и обратно возвращались сами, Лена работала уборщицей в поликлинике по вечерам.
– Ты тоже ищи работу, – советовала она. – Без работы тут долго не продержишься. Елена Васильевна, конечно, не гонит, но сама понимаешь, даром кормить не будут.
Катя искала. Обзванивала детские сады, школы, частные центры. Везде требовали либо местную прописку, либо опыт работы в городе, либо просто отказывали, услышав, что она живёт в кризисном центре. Три раза она ходила на собеседования, и три раза ей говорили: мы вам перезвоним. Не перезванивали.
Деньги на счету таяли. Катя сняла десять тысяч на самые необходимые вещи – тёплые носки, дешёвый шампунь, прокладки, которые в центре выдавали по талонам, но их вечно не хватало. Она боялась тратить, потому что не знала, сколько ещё протянет.
Вечером восьмого дня, когда Катя сидела в библиотеке с книжкой, которую уже читала раньше, в комнату заглянула Надя.
– Кать, пойдём. Юрист приехал, просил тебя зайти.
Сергей Иванович сидел за тем же столом, заваленным бумагами, и пил чай из пластикового стаканчика. При виде Кати он кивнул на стул.
– Садитесь. Новости есть.
Катя села, сцепила руки в замок. Сердце забилось быстрее.
– Муж подал на развод. Заявление в суд уже поступило, – юрист подвинул к ней листок. – Копия повестки. Заседание через две недели.
Катя взяла бумагу, пробежала глазами. Дима требовал расторгнуть брак, разделить имущество, признав за ним право на квартиру, поскольку именно он осуществлял основные платежи. Про её вклады – ни слова.
– Он не знает, – тихо сказала Катя. – Я же говорила, он не знал про мои платежи.
– Это наш козырь, – Сергей Иванович отхлебнул чай. – Но нужно готовиться. Вы собрали документы?
Катя кивнула. Вчера она ездила в свою старую квартиру, пока Дима был на работе. Вошла по ключу, который не отдала, быстро нашла коробку из-под обуви, где лежали все квитанции за пять лет. Дима даже не заметил пропажи – коробка стояла на антресолях, куда он никогда не заглядывал. Она забрала всё, включая старые выписки из банка, которые приходили на электронную почту и которые она распечатывала и складывала туда же.
– Принесите завтра, я сделаю копии и заверю, – сказал юрист. – И вот ещё что. Вам нужен адвокат. Я могу только консультировать, а в суде представлять интересы не имею права. У нас есть договорённость с одной юридической фирмой, они берутся за такие дела бесплатно, если ситуация сложная. Я поговорю с ними.
– Спасибо, – выдохнула Катя.
– Не за что. И готовьтесь морально. Суд – это всегда тяжело. Особенно с бывшим мужем.
В ту ночь Катя почти не спала. Лежала, смотрела в потолок и прокручивала в голове сцены будущего суда. Как Дима будет смотреть на неё, что скажет, как будет врать. Она вспомнила его голос в телефоне: «Ипотеку платить надо». Значит, деньги ему нужны. Значит, он будет драться за квартиру.
Утром, после завтрака, она отнесла документы Сергею Ивановичу. Он пересчитал квитанции, кивнул.
– За пять лет почти четыреста тысяч. С учётом процентов и капитализации – приличная сумма. Это серьёзный аргумент.
– А если он скажет, что я снимала эти деньги и тратила на себя?
– Вы снимали?
– Нет. Ни разу. Я только клала. Это был отдельный счёт, я открывала его специально для ипотечных платежей.
– Тогда тем более. Всё чисто.
Катя вернулась в комнату и застала там Лену с телефоном в руках.
– Кать, тебя спрашивают. Какая-то женщина, говорит, твоя родственница.
Катя взяла трубку. Голос на том конце заставил её похолодеть.
– Катерина, это Нина Петровна. Свекровь твоя. Выйди, поговорить надо. Я у входа стою.
Катя выглянула в окно. У крыльца, притоптывая замёрзшими ногами, стояла мать Димы. В своём выходном пальто, с сумкой в руках.
– Зачем вы приехали?
– Дело есть. Выйди, неудобно через вахтёршу разговаривать.
Катя надела куртку, вышла. На улице мороз щипал лицо, солнце слепило глаза, отражаясь от снега.
– Пойдём, постоим в сторонке, – Нина Петровна взяла её под локоть и повела к лавочке у забора. Катя выдернула руку.
– Говорите здесь.
Свекровь вздохнула, оглядела Катю с ног до головы. Взгляд был не злой, скорее оценивающий, как у торговки на рынке, приценивающейся к товару.
– Ты чего в приюте живёшь? Позорище-то какое. Люди что подумают? Сын мой жену в приют выгнал. А он не выгонял, ты сама ушла.
– Вы за этим приехали?
– Не кипятись. Я по делу. Дима сказал, ты на развод подала? Вернее, он подал, а ты будешь отвечать?
– Буду.
– Значит, так, – Нина Петровна понизила голос. – Ты квартиру не трогай. Она его. Он платил, он и хозяин. А ты свои копейки получала обратно на еду да на одежду. Нечего на чужое зариться.
Катя смотрела на неё и не верила своим ушам. Эта женщина, которая травила её пять лет, которая пришла в садик и оклеветала её, которая ночью, когда Катя уходила, кричала ей вслед «проститутка», сейчас стояла и требовала отказаться от квартиры.
– Я ничего не зарилась, – сказала Катя. – Я платила. У меня есть квитанции.
– Квитанции? – свекровь усмехнулась. – Квитанции подделать можно. В суде разберутся. Но ты лучше по-хорошему. Дима согласен дать тебе сто тысяч отступных, и разойдёмся по-мирному. А нет – засудит тебя, ещё и должна останешься.
– Сто тысяч? – Катя чуть не рассмеялась. – Я за пять лет почти четыреста внесла. И вы предлагаете сто?
– Ты внесла? – свекровь прищурилась. – А докажи. Нет у тебя никаких квитанций. Мы квартиру обыскали, нет твоих бумажек. Сгорели, наверное, или выкинула по пьяни.
Катя молчала. Она поняла: они обыскали квартиру, искали доказательства. И не нашли. Потому что она забрала коробку.
– Ну что молчишь? – наседала Нина Петровна. – Соглашайся, дура. Сто тысяч – тоже деньги. На первое время хватит. А нет – останешься с носом.
– Я подумаю, – сказала Катя.
– Думай. Только недолго. Дима адвоката нанял, он тебя в порошок сотрёт.
Свекровь развернулась и пошла к остановке, цокая каблуками по замёрзшему асфальту. Катя смотрела ей вслед и чувствовала, как внутри закипает злость. Холодная, тягучая, как смола.
Она вернулась в комнату и села на кровать. Лена смотрела на неё вопросительно.
– Свекровь приезжала?
– Да.
– Чего хотела?
– Чтобы я от квартиры отказалась за сто тысяч.
– А ты сколько внесла?
– Почти четыреста.
Лена присвистнула.
– Ну и наглая. И что делать будешь?
– Бороться.
Катя достала телефон, нашла в контактах номер Сергея Ивановича. Написала сообщение: «Свекровь предлагает отступные сто тысяч. Сказала, что у них адвокат. Что мне делать?»
Ответ пришёл через минуту: «Ничего не подписывайте. Ждите суда. И сохраняйте все разговоры. Если будут угрожать – записывайте».
Катя посмотрела на телефон. Записывать. Она вспомнила, как в центре учили пользоваться диктофоном. На всякий случай, говорила психолог. Жизнь научит.
Через два дня Катя сидела в кабинете Елены Васильевны. Рядом с ней была женщина лет сорока, в строгом костюме, с папкой в руках.
– Екатерина, это Ирина Викторовна, адвокат. Она согласилась вести ваше дело бесплатно, в рамках социальной программы.
Адвокат протянула руку, пожала крепко, по-мужски.
– Рассказывайте всё с самого начала. Не торопитесь.
Катя рассказывала. Про знакомство, про свадьбу, про первые годы, когда денег не было, про то, как она устроилась на вторую работу, как откладывала, как Дима пил и гулял, как свекровь вмешивалась, как он уехал на вахту, как вернулся, как сказал те слова. И про квитанции. И про то, что коробку она забрала.
Ирина Викторовна слушала внимательно, делала пометки. Когда Катя закончила, адвокат откинулась на спинку стула.
– Ситуация стандартная, но у вас сильная позиция. Есть доказательства ваших платежей. Есть свидетели того, что вы работали и вносили деньги. Соседи, коллеги, подруги?
– Подруга одна, но она на стороне мужа.
– Не страшно. Соседи?
– Соседка бабушка, она видела, как я вечером уходила на вторую работу. И знает, что я всегда экономила.
– Хорошо. Запишите её данные. И ещё: у вас есть записи разговоров с мужем или свекровью? Угрозы, оскорбления?
Катя вспомнила вчерашний разговор.
– Свекровь приходила, предлагала сто тысяч. Я не записывала.
– В следующий раз записывайте. Включите диктофон в кармане и говорите. Это поможет, если дойдёт до уголовки.
– До уголовки?
– Если будут угрожать, шантажировать, вымогать отказ от имущества – это статья. Но до этого, надеюсь, не дойдёт. Ваша задача – собрать максимум доказательств к суду.
Они проговорили ещё час. Ирина Викторовна объяснила, как вести себя на заседании, что говорить, чего не говорить. Катя слушала и чувствовала, как внутри появляется уверенность. Не наглая, не громкая, а тихая, спокойная. Знание, что она права.
Вечером того же дня Катя стояла в очереди в душевую. Женщины переговаривались, кто-то смеялся, кто-то жаловался на жизнь. К ней подошла Надя.
– Кать, тут к тебе опять пришли. Мужчина какой-то. Говорит, знакомый.
Катя насторожилась. Она вышла в холл и увидела Серёжу, брата Димы. Тот стоял у двери, мял в руках шапку.
– Кать, привет, – сказал он тихо.
– Здравствуй, Серёжа.
Серёжа был старше Димы, женат, жил отдельно, в семью не лез, с Катей всегда общался нормально, без подколов. Она даже удивилась, увидев его здесь.
– Я поговорить пришёл. Можно выйти на минуту?
Они вышли на крыльцо. Мороз обжёг лицо, но Катя уже привыкла.
– Слушай, – Серёжа замялся. – Я знаю, что мать к тебе приезжала. И знаю, что она предлагала. Ты не думай, я не за ней пришёл. Я сам.
– Зачем?
– Хочу сказать: не сдавайся. Дима дурак, мать его накрутила. Квартира ваша общая, ты имеешь право. Я ей так и сказал, а она на меня наорала.
Катя смотрела на него и не верила.
– Ты серьёзно?
– Серьёзно. Я всегда знал, что ты тянешь эту семью. Дима пил, ты работала. Я видел. Просто молчал. А теперь… ну, не могу молчать. Ты держись. Если что надо – звони.
Он протянул бумажку с номером. Катя взяла, спрятала в карман.
– Спасибо, Серёжа.
– Не за что. И вот ещё… мать сказала, что они адвоката наняли, который всё сделает. Типа есть знакомый в суде. Врут, наверное, но ты проверь.
– Проверю.
Серёжа ушёл, а Катя долго стояла на крыльце, глядя в темноту. Снег падал на ресницы, таял, стекал по щекам, как слёзы. Но она не плакала. Внутри было тепло от того, что даже в стане врага есть кто-то, кто говорит правду.
На следующий день пришла повестка. Судебное заседание назначили на пятницу, десять утра. Катя сидела в комнате, сжимая бумагу в руках. Лена гладила её по плечу.
– Не бойся. Ты сильная. У тебя всё получится.
– А если нет?
– Если нет, будем дальше бороться. У нас тут, знаешь, сколько таких? И ничего, выкарабкиваются.
Катя кивнула. Она достала коробку с квитанциями, перебрала их, разложила по датам. Пять лет жизни, пять лет надежды, пять лет унижений. Всё это лежало перед ней на казённом одеяле жёлтыми бумажками с печатями.
В пятницу утром она оделась в самое лучшее, что у неё было: чёрные брюки, белую блузку, куртку. Ирина Викторовна ждала её у здания суда. Вместе они вошли в высокие двери.
Зал заседаний был небольшим, душным. Катя села на скамью, положила перед собой папку с документами. Через минуту вошёл Дима. Он был при галстуке, в новом костюме, пахло от него дорогим парфюмом. Рядом с ним шла Нина Петровна, тащила адвоката – мужчину в очках, с портфелем.
Дима посмотрел на Катю, усмехнулся, сел напротив.
– Ну что, воспиталка, – прошептал он. – Готова проиграть?
Катя не ответила. Она смотрела на судью, которая заходила в зал. Женщина лет пятидесяти, с усталым лицом, села за стол, полистала бумаги.
– Слушается дело о расторжении брака и разделе имущества. Стороны явились? Слово истцу.
Адвокат Димы встал, начал говорить. Красиво, складно, про то, что истец работал, вкладывал, содержал семью, а ответчица только тратила. Просил признать квартиру за Димой, с выплатой компенсации в размере ста тысяч рублей.
– Возражения? – судья посмотрела на Катю.
Ирина Викторовна встала.
– Ваша честь, у ответчицы есть доказательства, опровергающие показания истца. Катя, дайте, пожалуйста, документы.
Катя подошла к столу, положила перед судьёй стопку квитанций, выписки из банка, копии платёжных поручений. Судья взяла их, начала листать. В зале стало тихо.
– Что это? – спросила она.
– Это платежи по ипотеке, которые вносила моя подзащитная в течение пяти лет, – сказала Ирина Викторовна. – Всего на сумму триста восемьдесят семь тысяч рублей. Плюс проценты. Все платежи производились лично ею, с её карты, через терминалы, с указанием назначения платежа. Имеются банковские выписки.
Адвокат Димы вскочил.
– Это фальшивка! Она не могла столько заработать!
– Могла, – спокойно ответила Ирина Викторовна. – У неё было две работы. Есть свидетели. Есть записи в трудовой книжке. Есть показания соседей.
Дима побелел. Он смотрел на квитанции и не верил своим глазам.
– Ты… ты что, всё это время откладывала?
– Да, – тихо сказала Катя. – Каждый месяц. По пять-семь тысяч. Когда ты пил, когда гулял, когда говорил, что я никто. Я платила за наш дом.
Судья подняла голову.
– Стороны, прошу соблюдать тишину. Документы приобщаются к делу. Объявляется перерыв до выяснения обстоятельств.
Она ударила молотком. Дима сидел, уставившись в одну точку. Нина Петровна шипела на адвоката:
– Вы говорили, что всё под контролем!
Катя вышла из зала на ватных ногах. Ирина Викторовна взяла её под руку.
– Всё идёт хорошо. Судья видит, что вы правы. Теперь главное – не расслабляться.
В коридоре их догнал Дима. Он схватил Катю за локоть, развернул к себе.
– Ты что творишь, дура? Хочешь меня без квартиры оставить?
– Отпусти, – тихо сказала Катя.
– Не отпущу, пока не скажешь, сколько тебе надо, чтобы забрать заявление.
Ирина Викторовна встала между ними.
– Молодой человек, уберите руки, или я вызову пристава.
Дима отдёрнул руку, но не ушёл.
– Слушай, Кать, – зашипел он. – Мать сказала, что если ты не отступишься, мы на тебя такое найдём… Ты у нотариуса была два года назад? А документы подписывала? Мы скажем, что ты подделывала подписи мужа, когда платежи вносила. Тебя посадят, поняла? В тюрьму пойдёшь, воспиталка.
Катя смотрела на него и чувствовала, как в кармане вибрирует телефон. Диктофон. Она включила его, когда Дима схватил за локоть.
– Что ты сказал? – переспросила она спокойно.
– То и сказал. Найдём, кто подтвердит, что ты документы подделывала. У нас адвокат, он всё устроит. Так что думай, дура. Или по-хорошему, или по-плохому.
Он развернулся и ушёл. Катя стояла, прижимая руку к карману. Ирина Викторовна смотрела на неё.
– Записала?
– Кажется, да.
– Потом скинешь мне. Это статья. Угроза, шантаж, клевета. Если дойдёт до уголовки, это будет второе дело.
Катя кивнула. Она смотрела вслед уходящему Диме и думала о том, что пять лет назад она любила этого человека. Пять лет назад она верила, что они построят дом, вырастят детей, состарятся вместе. А теперь он стоял в коридоре суда и угрожал ей тюрьмой.
Она достала телефон, остановила запись, сохранила файл. Потом посмотрела на Ирину Викторовну.
– Я готова идти до конца.
– Умница. Пошли, выпьем кофе. Перерыв ещё полчаса.
Они вышли на улицу. Мороз ударил в лицо, но Катя улыбалась. Впервые за долгое время. Потому что знала: она не одна. И потому что правда была на её стороне.
После перерыва Катя вернулась в зал суда. Внутри всё дрожало, но она старалась держаться прямо, как учила Ирина Викторовна. Дима сидел напротив и сверлил её взглядом. Нина Петровна шепталась с адвокатом, то и дело кивая в сторону Кати.
Судья вошла, все встали.
– Продолжаем слушание, – сказала она, усаживаясь. – Суд изучил предоставленные ответчицей документы. Они приобщены к делу. Есть ли у сторон дополнения?
Адвокат Димы поднялся. Он был бледен, но старался держаться уверенно.
– Ваша честь, мы оспариваем подлинность части документов. Ответчица могла изготовить их задним числом. Просим назначить почерковедческую экспертизу.
Судья посмотрела на Ирину Викторовну.
– Ваше мнение?
– Ваша честь, экспертиза затянет процесс на месяцы. У нас есть выписки из банка, заверенные электронной подписью. Банк подтверждает, что платежи производились с карты ответчицы в указанные даты. Это объективные данные, которые нельзя подделать.
Судья кивнула.
– В банк мы запросим подтверждение. Но для экспертизы оснований пока не вижу. Истец, у вас есть другие доказательства?
Дима вскочил.
– Да! У меня есть свидетели! Соседи! Они подтвердят, что она не работала, а сидела дома!
– Вызывайте, – судья сделала пометку.
В зал вошла пожилая женщина – соседка снизу, баба Шура. Катя знала её пять лет. Баба Шура всегда сидела на лавочке, всё видела, всё слышала.
– Гражданка, расскажите суду, что вам известно, – сказала судья.
Баба Шура перекрестилась на угол, где висела икона.
– А что рассказывать? Хорошая баба была, работящая. Вон уходила каждое утро в семь, возвращалась в девять вечера. И по выходным тоже уходила. Я ещё думала: чего так пашет? А он, – она кивнула на Диму, – тот всё больше дома сидел или с дружками пил. Я ж видела, у меня окна во двор.
Дима побелел.
– Она врёт! – закричал он. – Вы что, баба Шура, я же вам конфеты носил!
– Конфеты носил, это верно, – спокойно ответила баба Шура. – А жену всё равно не жалел. Я слышала, как ты на неё орал. И мать твоя орала. Весь подъезд слышал.
Судья сделала пометку.
– Ещё свидетели?
Адвокат Димы растерянно переглянулся с Ниной Петровной. Второй свидетель, которого они привели – мужик с их же улицы – вдруг замялся и сказал, что ничего не знает, он вообще не в курсе.
– Суд объявляет перерыв до получения ответа из банка, – сказала судья. – Следующее заседание через две недели.
Все встали. Катя вышла в коридор на ватных ногах. Ирина Викторовна сжала её локоть.
– Ты видела? Соседка – золото. Она нам всё решила.
– А если банк не подтвердит?
– Подтвердит. Я уже отправила запрос. Всё будет хорошо.
В коридоре их снова догнала Нина Петровна. На этот раз она была одна, без Димы.
– Катя, постой, – голос у неё был уже не наглый, а почти просящий. – Давай поговорим.
– Мне не о чем с вами говорить.
– Ну подожди. Я понимаю, мы наделали делов. Дима дурак, я тоже хороша. Но ты подумай: зачем тебе эта война? Давай договоримся по-человечески.
– Что вы предлагаете?
– Триста тысяч. И мы расходимся. Ты забираешь деньги, мы забираем квартиру. И никто никому ничего не должен.
Катя посмотрела на неё. В голове мелькнула мысль: триста тысяч – это почти то, что она внесла. Можно взять и уйти. Купить комнату в общежитии, начать новую жизнь. Но потом она вспомнила, как Нина Петровна орала на неё, как унижала, как пришла в садик и оклеветала.
– Нет, – сказала Катя.
– Чего нет? Ты с ума сошла? Это же деньги! Ты в приюте живёшь, а от денег отказываешься?
– Я отказываюсь от ваших денег. Я хочу половину квартиры. По закону.
– По закону? – Нина Петровна зашипела. – Да кто ты такая, чтобы по закону? Ты никто! Приютская! Бомжиха!
– Мама, идём, – Дима появился из-за угла, схватил мать за руку. – Не унижайся перед ней.
Он посмотрел на Катю с ненавистью.
– Ты ещё пожалеешь. Слышишь? Пожалеешь.
Они ушли. Катя стояла, прислонившись к стене. Ирина Викторовна молчала, давая ей прийти в себя.
– Ты молодец, – наконец сказала она. – Не сломалась. Поехали, отвезу тебя в центр.
В автобусе Катя смотрела в окно на серые многоэтажки и думала о том, что сказала Нина Петровна. Бомжиха. Приютская. Слова жгли, хотя она знала, что это неправда. Но осадок остался.
В центре её встретила Лена.
– Ну как?
– Нормально. Суд через две недели.
– Ты держись. Там Ирка новенькая приехала, совсем плохая. Может, поговоришь с ней? Ты умеешь.
Катя кивнула. Ирка оказалась молоденькой девчонкой, лет двадцати, с двумя синяками на лице и трясущимися руками. Она сидела в комнате на кровати и смотрела в одну точку.
– Привет, – Катя присела рядом. – Я Катя.
Ирка молчала.
– Тоже от мужа?
Ирка медленно повернула голову.
– От сожителя. Бил. Три года терпела. Вчера убежала с детьми. Их в другую комнату определили.
– Сколько детям?
– Два и четыре.
Катя вздохнула. Она смотрела на эту девочку и видела себя пять лет назад. Только та терпела три года, а эта – три. И неизвестно, сколько бы ещё терпела, если бы не убежала.
– Ты не бойся, – сказала Катя. – Тут помогут. Я тоже сначала боялась. А сейчас ничего, держусь.
Ирка подняла на неё глаза.
– А муж твой где?
– В суде с ним разбираемся. Квартиру делим.
– И что, получается?
– Пока не знаю. Но адвокат говорит, шансы есть.
Ирка кивнула и снова уставилась в стену. Катя посидела с ней ещё немного, потом пошла ужинать.
Вечером позвонил Серёжа, брат Димы.
– Кать, я чего звоню. Мать с Димой опять что-то задумали. Слышал, как они шептались про какие-то документы. Про твои старые, с работы. Хотят, видимо, в садик твой надавить, чтобы плохую характеристику дали.
– А зачем?
– Чтобы в суде показать, что ты не работала нормально, а только числилась. Типа ты прогуливала или ещё что. Я не знаю, но ты проверь.
Катя поблагодарила и положила трубку. На душе стало тревожно. Она позвонила Ирине Викторовне.
– Это серьёзно? – спросила она.
– Может быть серьёзно, если они договорятся с заведующей. Но та уже один раз облажалась, вряд ли пойдёт на это снова. Хотя… деньги могут предложить. Ты с ней свяжись сама, узнай.
Катя набрала номер Марьи Степановны. Та ответила не сразу, голос был настороженный.
– Катя? Чего хотите?
– Марья Степановна, к вам никто не приходил? Про меня не спрашивали?
Долгая пауза.
– Приходили, – наконец сказала заведующая. – Вчера женщина приходила, мать вашего бывшего мужа. Предлагала деньги, чтобы я плохую характеристику дала. Сказала, что вы воровали и прогуливали.
– А вы?
– А я сказала, чтобы она убиралась. И полицией пригрозила. Хватит с меня прошлого раза. Я тогда погорячилась, да. Но теперь – нет. Не дождутся.
Катя выдохнула.
– Спасибо вам.
– Не за что. И вы, Катя, держитесь. Я, может, и строгая, но справедливая. Если что надо – звоните.
Катя отключилась и улыбнулась. Впервые за долгое время улыбнулась искренне.
За две недели до следующего суда в центре произошло событие. К Елене Васильевне пришли люди из городской администрации – проверка. Ходили по комнатам, задавали вопросы, смотрели условия. Катя как раз мыла посуду на кухне, когда к ней подошла женщина в строгом костюме.
– Вы здесь проживаете? – спросила она.
– Да.
– Как давно?
– Почти месяц.
– И как вам? Условия нормальные?
– Нормальные, – Катя пожала плечами. – Кормят, тепло, помогают.
– А почему сюда попали?
Катя коротко рассказала. Женщина слушала внимательно, записывала.
– А чем сейчас занимаетесь?
– Работу ищу. Пока не получается.
– Образование какое?
– Высшее, педагогическое. Воспитатель.
Женщина кивнула и ушла. Катя забыла об этом разговоре через час.
Но через три дня её вызвала Елена Васильевна.
– Катя, есть разговор. Ты помнишь ту женщину из администрации? Она позвонила. У них есть вакансия помощника воспитателя в частном детском саду. Не центр, но хорошее место. Платят немного, но официально. Будешь оформлена, стаж идёт. Хочешь попробовать?
Катя не верила своим ушам.
– Конечно, хочу.
– Завтра в десять поедешь на собеседование. Адрес я дам.
На следующий день Катя стояла перед дверью частного детского сада с красивой вывеской «Солнышко». Внутри было чисто, светло, пахло апельсинами. Заведующая – молодая женщина с добрыми глазами – поговорила с ней, посмотрела диплом, задала пару вопросов.
– Вы нам подходите, – сказала она. – Когда можете выйти?
– Хоть завтра.
– Тогда с понедельника. Оформление сразу.
Катя вышла на улицу и чуть не заплакала от счастья. Первая работа за долгое время. Первый шаг к нормальной жизни.
Вечером она сидела в комнате и смотрела на потрёпанную книжку, которую взяла в библиотеке. Лена возилась с детьми, Ирка кормила младшего. В коридоре кто-то пел под гитару. Жизнь в центре шла своим чередом, и Катя вдруг поняла, что за этот месяц она привыкла к этому шуму, к этим людям, к этой странной, казённой, но такой тёплой обстановке.
Телефон зажужжал. Сообщение от Ирины Викторовны: «Из банка пришёл ответ. Все твои платежи подтверждены. Суд через неделю. Готовься».
Катя убрала телефон и посмотрела в окно. За стеклом падал снег, крупный, пушистый. Где-то там, в другой жизни, остались Дима, свекровь, старая квартира. А здесь была она. Живая, несломленная, с работой и надеждой.
Ночью ей приснился странный сон. Будто она стоит на пороге той самой квартиры, но дверь открыта, а внутри пусто. Ни стен, ни мебели, только голые бетонные плиты. И голос Димы откуда-то сверху: «Мы из разных миров». А она смеётся и отвечает: «Да. И я наконец в своём».
Проснулась Катя от того, что кто-то тряс за плечо.
– Кать, вставай, там к тебе пришли, – Лена стояла над ней в халате. – Полиция.
Катя села на кровати, сердце ухнуло в пятки.
– Что случилось?
– Не знаю. Тебя вызывают.
В холле её ждал участковый – молодой лейтенант с усталым лицом.
– Катерина Сергеевна? Пройдёмте.
Они вышли на крыльцо. Лейтенант достал папку.
– Поступило заявление от гражданина Дмитрия Николаевича, вашего бывшего мужа. Он утверждает, что вы похитили документы из его квартиры. Коробку с бумагами.
Катя опешила.
– Какие документы? Я забрала свои личные вещи. Квитанции по ипотеке – это мои документы. Я за них платила.
– Он утверждает, что это общие документы и вы не имели права их забирать.
– Адвокат сказала, что имела. Это доказательства для суда.
Лейтенант вздохнул.
– Я вынужден взять с вас объяснение. Пройдёмте в отделение или здесь?
– Здесь.
Они сели на лавочку у входа. Катя рассказала всё по порядку. Лейтенант записывал.
– Получается, это ваши личные платежи? – уточнил он.
– Да. Я вносила их со своей карты. У меня есть выписки из банка.
– А коробка где сейчас?
– У адвоката.
Лейтенант кивнул.
– Я свяжусь с вашим адвокатом. Если подтвердится, что это ваши личные документы, претензии снимаются. Но пока формально заявление зарегистрировано.
Катя вернулась в комнату сама не своя. Дима не унимался. Теперь он пытался засудить её за кражу собственных бумаг. Ирина Викторовна, когда Катя позвонила, только усмехнулась.
– Пусть пробует. Это смешно. У него нет шансов. Но учти: он нервничает. Значит, боится проиграть квартиру.
За день до суда Катя получила ещё одно сообщение. На этот раз от незнакомого номера: «Ты думаешь, мы отступим? Завтра увидишь, что бывает с такими, как ты. Мы найдём на тебя управу».
Катя показала сообщение адвокату. Та нахмурилась.
– Это угроза. Сохрани. Если что – будем приобщать.
Ночь перед судом Катя почти не спала. Лежала, смотрела в потолок, слушала, как дышат соседки. Где-то за стеной плакал ребёнок, кто-то ходил в туалет, шаркал тапками. Обычная жизнь центра, ставшая такой привычной.
Утром она оделась в ту же блузку, те же брюки. Ирина Викторовна ждала у входа.
– Готова?
– Готова.
В зале суда было многолюдно. Дима пришёл с матерью и адвокатом. Кроме них, сидела какая-то женщина в платке – Катя не узнала её. Судья вошла, все встали.
– Слушание продолжается. Получен ответ из банка, подтверждающий платежи ответчицы. Также допрошены свидетели. Слово сторонам.
Адвокат Димы снова пытался оспорить, но говорил уже неуверенно, без прежнего напора. Ирина Викторовна парировала каждый его довод.
– Учитывая представленные доказательства, – сказала судья, – суд считает возможным перейти к прениям.
Катя слушала выступления и чувствовала, как внутри всё замирает. Адвокат Димы говорил о том, что ответчица ведёт аморальный образ жизни, живёт в приюте для бездомных, не имеет работы. Ирина Викторовна возражала: ответчица имеет работу с понедельника, живёт во временном убежище, потому что муж выгнал её на улицу.
Судья удалилась в совещательную комнату. Ждали сорок минут. Катя сидела на скамье, сжимая в руках папку с документами. Дима ходил по коридору, курил в форточку. Нина Петровна шепталась с адвокатом.
Когда судья вернулась, все встали.
– Решением суда брак между Дмитрием Николаевичем и Екатериной Сергеевной расторгнуть, – начала она. – Имущество, нажитое в браке, подлежит разделу. Квартира признаётся совместно нажитым имуществом. С учётом вклада сторон, выделить Екатерине Сергеевне долю в размере пятидесяти процентов. Обязать Дмитрия Николаевича выплатить компенсацию за пользование имуществом или произвести раздел в натуре. Вопрос о способе раздела решить в отдельном производстве.
Катя слушала и не верила. Пятьдесят процентов. Половина квартиры. Она выиграла.
Дима побелел. Нина Петровна вскочила.
– Это неправильно! Мы будем обжаловать!
– Ваше право, – спокойно ответила судья. – Заседание окончено.
В коридоре Катю обняла Ирина Викторовна.
– Ты молодец. Ты справилась.
Дима прошёл мимо, даже не взглянув. Нина Петровна плелась за ним, бормоча проклятия. Катя смотрела им вслед и чувствовала странную пустоту. Не радость, не злость, а просто усталость.
– Пойдём, – сказала Ирина Викторовна. – Отметим?
– Нет. Поеду в центр. Там меня ждут.
В центре её встретили как героиню. Лена, Надя, Ирка, даже Елена Васильевна вышла в холл.
– Ну что?
– Половина моя, – улыбнулась Катя.
Женщины зашумели, зааплодировали. Кто-то крикнул: «Молодец!» Ирка подошла и обняла.
– Ты смогла. Значит, и я смогу.
Катя обняла её в ответ.
Вечером они сидели в комнате, пили чай с печеньем, которое Лена купила на свои. Говорили о жизни, о детях, о будущем. Катя смотрела на этих женщин – таких разных, таких израненных жизнью – и думала, что здесь, в этом обшарпанном здании, она нашла больше родных людей, чем за пять лет замужества.
Телефон зажужжал. Сообщение от Серёжи: «Поздравляю. Ты красавчик. Мать рвёт и мечет, но это её проблемы. Держись».
Катя улыбнулась и убрала телефон. За окном падал снег, крупный, пушистый, укрывая город белым покрывалом. А ей было тепло.
Прошёл год. Катя стояла у окна своей маленькой, но собственной квартиры и смотрела, как за стеклом падает снег. Такой же крупный, пушистый, как в тот вечер, когда она ушла от Димы. Только теперь это был другой снег. И другая жизнь.
Квартира была съёмной, однокомнатной, на первом этаже старой хрущёвки. Но Катя любила её до скрипа половиц, до облупившейся краски на батареях, до маленькой кухни, где едва помещались стол и два стула. Здесь пахло её жизнью – кофе, книгами, геранью на подоконнике.
За год многое изменилось. После того суда Дима подал апелляцию, но областной суд оставил решение в силе. Квартиру пришлось продать. Деньги поделили пополам – каждому досталось чуть больше двух миллионов. Катина доля легла на счёт, и она долго не могла поверить, что эти цифры на экране принадлежат ей. Честно заработанные, выстраданные, вырванные у прошлой жизни.
Она могла бы купить комнату или даже небольшую квартиру в ипотеку, но решила подождать. Сняла эту, чтобы было где жить, пока не найдёт что-то своё. Работа в частном саду оказалась хорошей – платили немного, но стабильно, коллектив попался дружный, дети её любили. Через полгода заведующая предложила ставку воспитателя, и Катя согласилась.
Телефон зажужжал. Сообщение от Лены: «Кать, ты сегодня придёшь? Мы без тей не начнём».
Катя улыбнулась. Лена с детьми тоже выписалась из центра полгода назад. Сняла комнату в общежитии, устроилась уборщицей в ту же поликлинику, где работала раньше. Но по субботам они встречались – бывшие постоялицы центра собирались в кафешке на окраине, пили чай, вспоминали, делились новостями.
Катя оделась, накинула куртку, вышла. На улице мороз пощипывал щёки, но она давно привыкла. Купила по дороге пирожных, вошла в кафе.
За столиком в углу уже сидели Лена, Надя, Ирка с младшим на руках. Старший, Сашка, возился с машинкой у ног.
– Катька! – Лена вскочила, обняла. – Садись, мы уже заказали.
Катя села, разложила пирожные. Ирка выглядела лучше – синяки сошли, появился румянец, глаза живые. Она устроилась в тот же центр, где когда-то Катя, и сейчас уже работала там помощницей по хозяйству.
– Как дела? – спросила Катя.
– Нормально, – Ирка пожала плечами. – Детей в сад устроила, сама при деле. Бывший звонил, просился обратно. Послала.
– Правильно, – кивнула Надя. – Я своего тоже послала. Пусть теперь ищет дуру подешевле.
Надя после центра уехала в область, устроилась на завод, получила общежитие. Дети пошли в школу, она отправила их к матери, чтобы не таскать по углам, но каждые выходные ездила навещать.
– А ты как, Кать? – спросила Лена.
– Работаю. Квартиру снимаю. Думаю, может, свою купить, но цены кусаются.
– А с личной жизнью как?
Катя замялась. Было у неё кое-что. Мужчина, с которым познакомилась в автобусе полгода назад. Простой, тихий, вдовец, работает на заводе, взрослая дочь. Встречались по выходным, ходили в кино, гуляли. Ничего серьёзного пока, но тепло было.
– Нормально, – улыбнулась она. – Есть один.
– О, рассказывай! – оживилась Ирка.
– Да нечего пока. Простой, добрый. Не пьёт, не бьёт. Уже хорошо.
Женщины засмеялись. Они знали цену этим простым словам.
– А что с твоим бывшим? – спросила Надя. – Не беспокоит?
Катя покачала головой. После раздела имущества Дима пропал. Звонил пару раз, пьяный, что-то бормотал про то, что она его погубила. Катя сбрасывала. Потом звонить перестал. Серёжа, его брат, рассказывал, что Дима деньги быстро спустил, купил машину, которую разбил через месяц, нашёл какую-то женщину, которая его бросила. С работы уволили – пил много. Сейчас живёт то ли у матери, то ли у знакомых.
– Мать его, Нина Петровна, инсульт перенесла, – добавила Катя. – Серёжа сказал, плохая совсем. Лежит, не говорит.
– Поделом, – жёстко сказала Лена. – Сколько она тебе крови попортила.
Катя промолчала. Злорадства не было. Было только равнодушие – чужое, далёкое, как будто из другой жизни.
После чаепития они разошлись. Катя пошла пешком, решила пройтись. Город вечерний, огни, люди спешат по делам. Она шла и думала о том, как странно устроена жизнь. Год назад она сидела на вокзале с чемоданом и не знала, куда идти. А теперь у неё есть дом, работа, друзья.
У перекрёстка она остановилась, ждала зелёный. Рядом стоял мужчина в грязной куртке, протягивал руку прохожим. Катя мельком глянула и замерла.
Это был Дима.
Она узнала бы его из тысячи, даже сейчас, опухшего, небритого, в рваных ботинках. Он стоял, прислонившись к столбу, и бормотал что-то себе под нос. Мимо шли люди, бросали мелочь, он ловил её дрожащими руками.
Катя смотрела на него и не верила своим глазам. Тот самый Дима, который год назад швырял на стол пачки денег и говорил, что она из другого мира. Сейчас стоял с протянутой рукой.
Зелёный загорелся. Люди пошли через дорогу. Катя стояла. Дима поднял голову, и их взгляды встретились.
Он смотрел долго, узнавая. В глазах мелькнуло что-то – удивление? стыд? злость? – и погасло. Он криво усмехнулся.
– О, какие люди, – голос хриплый, простуженный. – Катерина. Жива, здорова? Вижу, хорошо устроилась.
Катя молчала. Она смотрела на него и не чувствовала ничего. Ни жалости, ни злости, ни радости. Только пустоту.
– Чего молчишь? – Дима сплюнул под ноги. – Гордая? Деньги получила, квартиру отжала, теперь мимо проходишь? А я, между прочим, из-за тебя на дне.
– Из-за меня?
– А из-за кого? Мать чуть не умерла, ты ей инсульт устроила. Деньги ушли, работы нет. Если бы не ты, жили бы нормально.
Катя смотрела на него и вдруг поняла: он не изменился. Он всё так же считает, что виновата она. Что это она должна, она обязана, она причина всех его бед.
– Дима, – сказала она тихо. – Ты сам выбрал эту дорогу.
– Чего?
– Ты сам. Когда сказал те слова. Когда не остановил мать. Когда унижал меня пять лет. Когда угрожал тюрьмой в суде. Я здесь ни при чём.
Он засмеялся, но смех перешёл в кашель.
– Умная стала. Книжки читаешь, наверное. А я, значит, дурак. Ну и иди. Иди, строй свою новую жизнь. А мы из разных миров, да? Теперь точно из разных.
Катя достала из кошелька пятьсот рублей – всё, что было наличными. Протянула ему.
– Возьми. На первое время.
Дима посмотрел на деньги, потом на неё. Глаза злые, но рука сама потянулась.
– Это что, подачка?
– Это на лечение. Ты болен, Дима. Не телом, а головой. Иди к врачу. Пока не поздно.
Она положила купюру ему в карман куртки, развернулась и пошла через переход. Зелёный уже мигал, но она успела.
– Кать! – крикнул он вслед.
Она не обернулась.
– Катя, подожди!
Она шла, не останавливаясь. Шум машин, ветер, снег в лицо. В ушах стучала кровь, но она шла. Потому что знала: если обернётся, он снова начнёт врать, обвинять, тянуть обратно в ту чёрную дыру, из которой она выползла.
Дима смотрел ей вслед, сжимая в кулаке пятьсот рублей. Потом сунул их в карман, достал сигарету, закурил трясущимися руками. Люди шли мимо, равнодушные, спешащие. Кто-то бросил мелочь, она звякнула об асфальт. Он нагнулся, поднял.
Катя шла по улице, не разбирая дороги. В голове было пусто, только ветер свистел. Зашла в первый попавшийся магазин, купила воды, выпила у витрины. Руки дрожали.
– Вам плохо? – спросила продавщица.
– Нет, всё хорошо.
Она вышла и побрела дальше. Домой не хотелось. Хотелось идти, пока не устанут ноги, пока не сотрутся мысли.
Вечером позвонил Серёжа.
– Кать, я чего звоню. Мать сегодня умерла. Нина Петровна. Второй инсульт, не выкарабкалась.
Катя молчала.
– Ты не думай, я не требую ничего. Просто сообщил. Дима в запое, не просыхает. Хоронить не на что. Я собираю по родственникам.
– Сколько нужно?
– Да ты чего, не надо. Я сам.
– Серёжа, скажи сколько.
Он назвал сумму. Катя перевела на карту через час. Не для Нины Петровны, не для Димы. Для Серёжи, единственного из той семьи, кто отнёсся к ней по-человечески.
Через неделю она поехала на кладбище. Не на похороны – опоздала, да и не хотела видеть Диму. Просто постоять у оградки, положить цветы. Странно, но она не держала зла на эту женщину. Только грусть – зачем она так жила? Зачем травила, зачем ломала, зачем довела сына до ручки?
На обратном пути с кладбища она зашла в центр. Елена Васильевна обрадовалась, обняла.
– Катенька, заходи. Как ты?
– Нормально. Решила вот навестить.
Они сидели в её кабинете, пили чай. В коридоре шумели женщины, бегали дети, пахло щами и чистотой.
– Помощница нужна? – спросила Катя. – Могу по выходным приходить, помогать новеньким.
– Нужна, конечно. Приходи. Тут без тебя столько историй… Ирка вон тянет, а новенькие каждый день.
Катя кивнула. Она знала, что будет приходить. Потому что это место стало для неё вторым домом. Потому что здесь её научили не бояться.
В субботу она пришла. В холле сидела молодая девчонка, почти девочка, с заплаканными глазами и синяком на скуле. Катя села рядом.
– Привет. Я Катя.
Девчонка подняла голову, шмыгнула носом.
– А я Настя.
– Давно здесь?
– Третий день. От мужа убежала. Бил.
Катя кивнула. Она смотрела на Настю и видела себя год назад. Такую же испуганную, потерянную, не верящую, что может быть по-другому.
– Знаешь, – сказала Катя. – Я тоже здесь была. Почти год назад. С чемоданом, без денег, без работы. А сейчас у меня квартира, работа, друзья. И ты справишься. Главное – не возвращайся.
Настя всхлипнула, вытерла слёзы.
– А если он придёт? Обещал, что найдёт.
– Не найдёт. Здесь адрес секретный. А если будет искать – полиция поможет. Ты не одна.
Они сидели рядом, и Катя рассказывала. Про суд, про свекровь, про деньги на ипотеке. Настя слушала, и в глазах появлялся свет.
Вечером, когда Катя уже собиралась уходить, к ней подошла Лена.
– Ты сегодня к себе?
– Да.
– А может, останешься? У нас вечер воспоминаний, девчонки собираются.
Катя улыбнулась и осталась. Они сидели в комнате отдыха, пили чай с баранками, вспоминали. Кто-то плакал, кто-то смеялся. Катя смотрела на этих женщин и думала, что вот оно, счастье. Не в деньгах, не в квартирах. В этом – когда ты можешь кому-то помочь. Когда ты нужна.
Ночью ей снова приснился сон. Она стояла на пороге той, старой квартиры. Но дверь была открыта, и оттуда лился свет. Она вошла и увидела комнату, залитую солнцем, чистую, пустую. Ни мебели, ни вещей, только свет. И голос откуда-то сверху:
– Ты дома.
Проснулась Катя от того, что кто-то тряс за плечо.
– Катя, вставай, – Лена стояла над ней. – Там к тебе пришли.
– Кто?
– Мужчина. Говорит, знакомый. Хороший такой, с цветами.
Катя села, улыбнулась. Это был Олег – тот самый, из автобуса. Они договаривались встретиться в воскресенье, но он пришёл сегодня. Наверное, сюрприз.
Она оделась, вышла в холл. Олег стоял у входа, мял в руках букет хризантем.
– Привет, – сказал он. – Ты извини, что без предупреждения. Проходил мимо, решил зайти.
– Привет, – Катя взяла цветы. – Спасибо. А как ты узнал, что я здесь?
– Ты говорила, что помогаешь тут по выходным. Решил проверить.
Они вышли на улицу. Мороз щипал щёки, но солнце светило ярко.
– Погуляем? – спросил Олег.
– Погуляем.
Они пошли по заснеженной улице, разговаривая о всякой ерунде. Катя смотрела на него и думала, как хорошо, что он есть. Простой, надёжный, не кричит, не унижает. Другой мир. Её мир.
У перекрёстка она остановилась и посмотрела назад. Там, вдалеке, у кладбищенской ограды, осталась прошлая жизнь. Здесь, рядом, стоял Олег и ждал, когда она решится.
– Ты чего? – спросил он.
– Ничего. Идём.
Они пошли дальше. Снег падал на ресницы, таял, стекал по щекам. Катя не вытирала. Ей нравилось это чувство – живое, настоящее.
Через месяц она купила маленькую квартиру в том же районе, где жил Олег. Не вместе, а рядом – так решили оба. Пусть всё идёт своим чередом.
На новоселье пришли Лена, Надя, Ирка с детьми. Приехал Серёжа с женой, принёс торт. Олег помогал накрывать на стол. Было шумно, тесно, весело.
– За тебя, Кать, – подняла тост Лена. – За то, что не сломалась. За то, что выстояла.
– За всех нас, – ответила Катя. – За тех, кто выстоял.
Чокнулись. Дети бегали вокруг, кто-то включил музыку. Катя смотрела на своих гостей и улыбалась. Жизнь продолжалась. Самая обычная, самая простая, самая счастливая.
Поздно вечером, когда все разошлись, она стояла у окна и смотрела на ночной город. Снег всё падал, укрывая улицы белым покрывалом. Где-то там, в этом городе, жили люди. Кто-то счастливый, кто-то несчастный. Кто-то только начинал свой путь, кто-то заканчивал.
Телефон зажужжал. Сообщение от Олега: «Спасибо за вечер. Ты прекрасна. Спокойной ночи».
Катя улыбнулась и убрала телефон. Она подошла к маленькому столику, где стояла фотография – она с мамой, ещё девочкой. Мама тогда была жива, счастлива, молода.
– Мам, – прошептала Катя. – У меня всё хорошо. Ты не волнуйся.
За окном падал снег. В комнате было тепло. Катя легла на диван, укрылась пледом и закрыла глаза. Завтра будет новый день. Новая работа, новые встречи, новая жизнь.
Она засыпала, и в голове крутились слова, сказанные год назад: «Мы из разных миров».
Теперь она точно знала: да. Из разных. И она наконец в своём.