"Если человек начинает себя выделять из других, поднимать, он тут же прекращается для себя."
Э.С. Кочергин
Много лет назад мы с мужем смотрели спектакль Большого драматического театра "Крещённые крестами" по рассказам театрального художника Э.С. Кочергина (род. в 1937 г.)
После я купила книгу этого автора "Ангелова кукла". Подзаголовок звучит так: "Рассказы рисовального человека".
Люди, о которых пишет автор, оказались "на дне" жизни в 1940-1960-е годы прошлого века. Кто они? Те, с кем Эдуард Степанович был близко знаком в определённый период жизни: беспризорники, юродивые, калеки, нищие, проститутки...
Но не только они "оживают" на страницах книги, но также учащиеся и педагоги средней художественной школы (СХШ) и так называемые "последние" представители дворянства...
Немного сведений об Эдуарде Степановиче Кочергине для тех, кто не знаком с этим театральным художником и писателем.
Отец его занимался кибернетикой, которая была объявлена лженаукой. В 1937 году его арестовали недели за две до рождения сына, осудили на 25 лет и, увы, расстреляли. Мать, Брониславу Феликсовну Одынец, посадили позже, в 1940 году. Она была из старинного польского рода. За переписку с братом-лётчиком, который воевал с немцами в польской эскадрилье в Англии, ей дали 10 лет. Будто бы шпионкой была. Мать сына крестила в костёле, а родственницы отца тайком увезли и покрестили ещё и в старообрядческую веру.
Вот так, дважды крещённый, и живёт человек! Наверное, хранимый сразу двумя ангелами...
Во время войны четырёхлетний мальчик был эвакуирован в Сибирь.
"На Ладоге самолёт наш подбили, но очень хорошие лётчики посадили его в снег на нашу территорию, на южную сторону Ладоги. И успели нас выбросить."
Самолёт этот перевозил в Омск чертежи и материалы ленинградского авиазавода. На их базе впоследствии был создан авиационный Туполевский завод в Омске. Бригада инженеров "в нагрузку" взяла несколько пацанов из детприёмника. Среди них оказался и Эдуард.
Высадили всех в прибрежной к Ладоге зоне, инженеры сделали землянки, разожгли костёр. Примерно неделю все жили в таком импровизированном лагере и ждали, пока придут вездеходы. Лётчики были тепло одеты и пошли в соседнее селение, вернулись на лыжах, привезли еду. Эдуарду было так мало лет, но он всё это помнит!
Русского языка мальчик практически не знал. Мама дома говорила с ним по-польски.
"Смешные истории были. Сверстники, пацаньё маленькое, со мной говорили, а я им что-то отвечал. Пшекал. Они не понимали, думали, что я их дразню. Даже побивали меня. И мне пришлось косить под Муму какое-то время, пока я русский не выучил."
Детприёмник, по воспоминаниям Эдуарда Степановича, был похож на тюрьму в миниатюре со своими паханскими законами. Отношения между пацанами были суровые, по большей части даже жестокие. Перемешаны были все слои населения в один "фантастический котёл".
Эдуард спасался ремеслом - лет с шести начал рисовать игральные карты. А они были тогда в большом дефиците. Потом он из проволоки научился выгибать вождей и кормился этим, когда сбегал в летнюю пору из детприёмника. Минут десять у него уходило, чтобы сотворить похожий проволочный профиль.
А ещё Эдуард делал желающим татуировки. Рисовал всяких змей, орлов, кресты над могильными холмиками с надписью: "Не забуду мать родную". Такое вот начальное художественное развитие.
Ещё Эдуард помнит, как делали в одном из детприёмников импровизированное мороженое: пропитанный молоком и сахаром хлеб чуть смазывали маслом и замораживали за окном. Это было угощение на Новый 1945 год. Продукты для него долго копили...
До 1951 года Эдуард скитался по стране, часто сбегая из детских учреждений. Летом ездил в поездах, воровскую среду знал очень хорошо, к сожалению. У него было прозвище - Тень. Зимой добровольно сдавался в детприёмник. Таким образом он хотел добраться до родного Ленинграда. Удалось доехать до Прибалтики. Оттуда сына и забрала мама, которую выпустили из мест заключения.
Уже вместе они поехали в Ленинград. Их квартира была занята другими людьми. Поселились у знакомой польки, которая жила в соседнем доме. Позже польская диаспора выхлопотала для семьи комнату на Петроградской стороне.
"В Ленинград я вернулся в 1951 году. Здесь творилось страшное - стояли разрушенные дома, город заполонили безногие "обрубки" на тачках и "самовары" без рук и ног, которых в корзинах и на одеялах выносили на воздух. Они жили в подвалах, на лестницах, под лестницами. Словно специально открыли много пивных и шалманов - и эти обрубленные победители спивались."
В 1953 году Ленинград стали "зачищать". Увезли инвалидов в закрытые монастыри - на Валаамский, в Горицкий, Александро-Свирский.
Восстановился город после войны только к 1960-м годам.
А Эдуард Кочергин с 1952 года начал осознанно, с педагогами заниматься рисованием. Соседский парнишка Борис Михалёв учился в художественной школе. Он и стал первым учителем Эдуарда. А потом было поступление в СХШ - среднюю художественную школу.
К Эдуарду прикрепили куратора из НКВД. А как иначе? Досье с побегами, воровством так просто не исчезает...
И вот впоследствии Эдуард Кочергин получил высшее образование в театральном институте, стал работать в разных театрах Ленинграда, преподавать. Ему интересно было работать с разными режиссёрами.
"У меня такая профессия, где надо уметь поворачиваться в разные стороны."
Наверное, невероятная школа жизни помогает Эдуарду Степановичу в этом.
Эдуард Степанович в 1964 году женился на Инне Вульфовне Габай (1941-2018), художнице по костюмам. В 1966 году у них родился сын Александр. Это был не только семейный союз, но и творческий. О жене он всегда говорил с восхищением.
" ...её костюмы могут быть украшением любой выставки любого музея. За них не стыдно. И актёры её любили, потому что чувствовали в ней соавтора, у которого общая с ними цель и задача - сделать образ.
И она понимала актёров и терпела их капризы, которые неизбежны. Я благодарен судьбе за то, что знал её и работал с ней, потому что за эту часть работы я был спокоен."
Эдуард Степанович оформил более 200 спектаклей в России и за рубежом, создал сценографию к 45 спектаклям БДТ.
Инна Вульфовна работала вместе с мужем почти над всеми постановками.
Когда в 2018 году Инны Вульфовны Габай не стало, Эдуард Степанович написал эссе о ней "Она ушла, оставив след..." Вместе с сыном Э.С. Кочергин инициировал также создание монографии о И.В. Габай: воспоминания режиссёров, актёров, коллег, изобразительный материал.
Эдуарду Степановичу Кочергину около 90 лет.
Он по-прежнему преподаёт в театральном институте на кафедре сценографии и сценического костюма, ставит вместе с режиссерами спектакли. Он - главный художник Большого драматического театра им. Г.А. Товстоногова. В Петербургском издательстве "Вита Нова" готовится к выходу его книга "Мастера иных измерений", состоящая из эссе о тех людях искусства, с кем сводила жизнь.
***
Ну а я возвращаюсь к книге "Ангелова кукла". Она состоит из пяти глав, в которых отражены 32 истории - трагедии маленьких людей, "балласта общества"...
"Даже у самого опущенного, задавленного человека могут быть честь и совесть, и даже в самой опущенной жизни живёт мечта, пусть даже о чём-то совсем невозможном."
Истории о Василии Петроградском, Жизели Ботанической, Куроводце, Пашке Ничейной, "святописце" дяде Ване... - всё это о печальном. Читала и удивлялась, неужели всё это было?
***
В рассказе "Последние" Эдуард Степанович рассказывает, как однажды в поисках реквизита для спектакля попал в дом на Петровской набережной. Это был потёртый и изношенный двухэтажный особнячок времён Николая I.
"Из сеней через дубовую филёнчатую дверь я попал в вестибюль с лестницей, напоминавшей - в миниатюре - вестибюль Михайловского дворца, только с другой биографией. В подступеньках ещё крепкой лестницы сохранились бронзовые крепления с прутками для ковровых дорожек. С лепной розетки потолка свисала бронзовая цепь, предназначенная для исчезнувшего со временем вестибюльного фонаря."
Особняк был поделён на четыре квартиры и предназначен для выселения. Анна Павловна, уже немолодая, но со следами былой красоты хозяйка одной из квартир, вынуждена была распродавать мебель. Стены коридора её квартиры были плотно завешены картинами в чехлах. Три проходных комнаты являлись частью прежней анфилады.
В них была потрясающая мебель, как в роскошном антикварном магазине. Среди всего этого красовался "замечательной работы немецкий рояль из альпийского ореха, сделанный явно на заказ". Большое елизаветинское кресло ручной работы, обитое старинной парчой на льняной основе, занимало простенок между окнами. Над ним висело зеркало розового стекла в резной позолоченной раме.
Хозяйка квартиры знала о своей мебели многое: стили, время, мастеров. Все эти вещи, включая персидский ковёр, подсвечники, фарфоровые пасторали, фотографии в бархатных рамках, гравюры, явно были музейными ценностями.
Анна Павловна сказала, что музейщикам звонила, но они не заинтересовались. Предложили привезти всё это богатство самим, а для неё это невозможно организовать.
Жила хозяйка квартиры с парализованным мужем. И история её жизни такова. У Анны Павловны фамилия была двойная, русско-остзейская. Отец её, генерал артиллерии, воевал на Западном фронте и к моменту революции был около Риги. Мама с младшей сестрой поехали к нему из Петербурга, из этого самого особнячка. А Анна не могла - заканчивала курсы сестёр милосердия.
Вернуться в тогда уже переименованный Петроград оказалось уже невозможным, и в родовом особняке Анна осталась одна с верной горничной-сверстницей. Они меняли семейные драгоценности на еду, и таким образом некоторое время удавалось выживать.
В конце февраля 1918 года в дом ворвались пьяные "революционные" матросы. Они перевернули всё в доме вверх дном. Девушки спрятались в спальне под кроватью, но их нашли и изнасиловали.
Один из насильников прельстился внешностью Анны и стал ходить к ним в дом. Времена были страшные, деваться некуда, и Анне пришлось стать его женой. Партийного матроса сделали управляющим ведомственными делами бывшего Второго кадетского корпуса. В родительский дом Анны вселили ещё три семьи. Мебель вместили в оставшиеся им три комнаты.
В 1920-30-е годы Анна Павловна преподавала музыку, танцы, французский язык. В блокаду самоотверженно служила в госпитале хирургической сестрой.
"Твёрдость характера и сила воли, полученные ею в наследство, победили всё - она выжила, сохранив человеческое достоинство."
За мужем она ухаживала профессионально, как сиделка, но не более... В семейном альбоме его фотографий не было. Детей у Анны Павловны не народилось.
Такая вот судьба.
***
Рассказы об учёбе в художественной школе забавны. Например, у учащихся был свой устав, фольклорный словарь.
Коллективное "творчество" на уроках по проверке учителей на прочность имело название "контузий". Важно было всё делать с серьёзным видом, без смешков. Исполнителей удачных "творческих акций" называли "наихрабрейшими".
Уважаемых и хорошо образованных преподавателей величали "антиками". В СХШ была своя "античная кучка-могучка".
"Стелиться в наволочку" означало ухаживать за девочкой.
Если кто-то врал, ему вежливо, ласково, задушевным шёпотом произносили фразу: "Не говори... об Уссурийском крае".
Людей преклонного возраста называли "морщинами".
Вместо "сойти с ума" говаривали "сойти с рельс".
Друг к другу учащиеся порой обращались высокопарно: "О, брат мой, скажи на милость..."
Был у учащихся и свой гимн.
Колпак мой треугольный,
Треугольный мой колпак.
А вдруг он не треугольный?
Значит, это не мой колпак!
Исполнять гимн рекомендовалось на языке жестов.
***
Все рассказы книги - о настоящей жизни, без прикрас и лоска. Честное, порой жёсткое повествование о людях, которые всегда оставались людьми.
В книге нет ханжества, лицемерия, желания прикрыть неприглядное - всё наружу. Ну, а юмор автора смягчает даже самые печальные страницы.
А ещё книгу сопровождают интересные авторские рисунки.
***
Некоторые рассказы Э.С. Кочергина для меня были страшны. Я, несмотря на свою работу с беспризорниками, юными преступниками и правонарушителями, всё-таки несколько тепличная натура. Но надо знать разные стороны жизни.
И удивительно, что в условиях "дыбы жизни" в людях всё равно оставалось так много света, искренности и доброты.
Спасибо за внимание!