До сих пор не понимаю, как Владимир Михайлович Кучмий позволил мне, совсем еще зеленому, написать на такую тему, о таком герое. И всегда буду ему за это благодарен.
Мне был 21 год, я работал в "СЭ" четвертый месяц - шел май 1994-го. У главного редактора не было ни одной причины, чтобы доверить мне материал на целую полосу, да еще и о ком - объявившем о завершении карьеры Федоре Черенкове. Текстов такого объема и о людях подобного калибра у меня в издании к тому времени еще не случалось.
Видимо, я ТАК этого хотел, и Кучмий это увидел. Но мог ведь просто отмахнуться и дать тему великим - Трахтенбергу, Микулику. Но поехать в Тарасовку разговаривать с самим Федором, а также с Николаем Старостиным, Олегом Романцевым, Сергеем Родионовым, звонить Константину Бескову, Юрию Гаврилову, а потом писать материал о любимом игроке всей жизни посчастливилось мне, пацану. И это стало такой невероятной мотивацией на будущее...
Наверное, справедливо сказать, что тот материал был первым по-настоящему важным для моей журналистской судьбы именно в "СЭ". Сейчас для меня прикасаться к тому номеру газеты, который я сохранил, - это что-то особенное. Тут и кроется ответ на вопрос, что такого было в газетах, чего нет сейчас в интернете.
Вот отрывки и цитаты из того материала.
Олег Романцев:
- Когда Фёдор появился в команде, я уже был ее капитаном. И для всех нас он стал... ну как будто сыном полка. И характер у него с самого начала был такой - скромный, но общительный. И даже когда он уже вырос в игрока с большой буквы, продолжал оставаться прежним - больше молчал и слушал других, но при этом легко сходился с людьми и компаний не чурался. Он, мне кажется, даже стеснялся своей популярности, хотя имел право использовать ее больше кого бы то ни было.
Работает на спартаковской базе в Тарасовке Анна Павловна Чуркина, шеф-повар столовой. Больше 30 лет она кормит спартаковцев.
- Помню его еще мальчишкой, когда для ребят из спартаковской школы в Тарасовке сделали пионерский лагерь. Они тогда в футбол на стакан компота играли, но Федя, даже если выигрывал, никогда сам не подходил, требуя положенный компот.
Приходилось напоминать. А через много лет, когда он стал капитаном "Спартака", и премии нам у начальства выбивал, и подарки дарил. Мы ко всем почти ребятам хорошо относились, но Федя для меня - словно сын родной.
Сергей Родионов:
- За то, что он при своем не самом крепком здоровье до 35 лет доиграл, ему надо памятник поставить. Этого объективно не могло бы произойти, не будь у него какого-то невероятного футбольного фанатизма.
Я любил повторять, что у него четыре глаза - два обычных и два на затылке. Потому что иначе делать такие пасы просто нереально. Мы понимали друг друга не то что с полуслова - с полувзгляда. Это невозможно объяснить словами.
Юрий Гаврилов:
- У него есть удивительная черта - он умеет радоваться за других. Ему доставляет удовольствие любой красивый момент даже на тренировке. Сколько раз я от него слышал: "Молодец, Юрок!" А чтобы Черенков кого-то ругал, отчитывал - такого вообще представить себе не могу".
Константин Бесков:
- Меня считают жестким человеком, но с Федором у меня за все годы нашей совместной работы не было ни малейшего конфликта. Я все время ловил себя на ощущении, что радуюсь, глядя на него. Радуюсь, потому что вижу в его исполнении не работу, а искусство.
Николай Старостин:
- Очень редко случается, чтобы футбольные и человеческие достоинства в игроке совпадали. Черенков - один из таких счастливых случаев. "Что меня восхищает в нем - это бесконечная преданность "Спартаку". Он вырос в нем, сполна ему за свое воспитание отплатил и сейчас, закончив играть, в нем остался.
Из материала в "СЭ" от 31 мая 1994 года:
"Трижды Черенкова в последний момент отлучали от поездок на чемпионаты мира, при этом дважды в ранге лучшего игрока страны.
- Внутренне я был не согласен, но никогда не позволял себе вслух критиковать решения тренеров, - говорит он. - Мое дело - конкурировать за право попасть на чемпионат мира, дело тренера - выбирать. Конечно, я был страшно расстроен тем, например, что Малофеева, у которого я имел стопроцентное место в составе, за три недели до чемпионата сменил Лобановский и отцепил меня. В такие моменты я с головой погружался в свой любимый футбол, и он лечил меня, спасал от тяжелых мыслей.
"Хорошим людям всегда не везет", - такую парадоксальную мысль высказал в беседе со мной Николай Петрович Старостин, рассуждая о судьбе Черенкова. И вправду, я не могу отделаться от мысли о безумной несправедливости его судьбы. Великий футболист, всю жизнь мечтавший попасть на чемпионат мира, так и не испытал этой радости, а нынешние молодые люди добровольно от этой мечты отказываются.
- Иногда возникает ощущение, что отстал от жизни, - рассуждает Черенков. - За последние годы она настолько изменилась, что нынешним ребятам, если нет глубокого воспитания и какого-то внутреннего стержня, трудно на что-то опереться. Старые ценности размыты, новых еще нет. С другой стороны, нынешнее поколение лучше нашего разбирается в хитросплетениях жизни, лучше в ней ориентируется.
- А какой внутренний стержень в вас?
- Родители меня учили: честно делай свое дело и будь до конца предан ему. Звучит, может, чуть-чуть банально, но это так.
- Если бы вы начали все сначала, что изменили бы?
- Не замыкался бы на одном футболе. Сразу бы определил, что есть сложная и полная драм жизнь, которую тоже надо познать, и чем раньше - тем лучше. Но при этом любовь к футболу не должна быть меньше, чем сейчас.
Черенков явно скромничает, замечая, что зациклился на футболе. Если бы это было так, разве учился бы он в Горном институте? Разве были бы его любимыми писателями Лев Толстой и Джек Лондон? Разве были бы его любимыми рок-группами "Машина времени", Queen и Pink Floyd? Разве обожал бы он тогда классику - орган Баха и клавесин Вивальди? Когда "Спартак" выезжал за границу, Черенков искал Вивальди в музыкальных магазинах, а на сборах читал "Войну и мир".
- Я прочитал книгу запоем, не останавливаясь. В школе имел представление о Толстом только из учебников, а в районную библиотеку ходить было как-то неловко - читаю-то я медленно, вчитываясь в каждое слово, а там сроки пользования очень ограниченны. Потому книги стал брать у друзей, а когда футболом начал зарабатывать деньги, завел собственную библиотеку.
...Я спросил его после тренировки: "Может, все-таки не стоило уходить?" Он устало ответил: "Стоило. Видели, сколько я сегодня запорол?" Я рассказал об этом Романцеву, он усмехнулся: "Удивился бы, если бы услышал от вас обратное".