Это была эпоха, когда я торговал резиновыми женщинами по частям. Ну, то есть целиком они тоже были, но чаще брали именно запчасти. Бизнес, ничего личного. У меня тогда имелась сеть секс-шопов, и я был молод, нагл и уверен, что Катунь — это что-то из программы «В мире животных», где медведи ловят рыбу, а туристы фоткаются на фоне гор.
С коллегами мы решили: поедем на Алтай, сплав, природа, шашлыки. Мужики, природа, водка — что может пойти не так.
Взяли с собой пятьдесят литров водки. Для транспортировки использовали пятилитровые бутылки из-под воды. Очень удобно. Вода у нас, кстати, тоже была в пятилитровках. И они стояли рядом. И ничем не отличались. Это важно запомнить, потому что дальше будет детектив.
Первый день шли нормально. К вечеру причалили, разбили лагерь, разожгли костёр. Дальше была долгая и тщательная работа по снижению градуса окружающей среды. Пили так, что утром проснулись — и мир стал мягким и пушистым, как хомяк, который ещё не понял, что его несут на помойку.
Утром я выполз из палатки. Кто-то уже колдовал у костра, ставил чайник. Котёл весело побулькивал на огне. Я зачерпнул кипятка в кружку, насыпал заварки, сахару, размешал. Отхлебнул — и понял, что чай сегодня будет не такой, как у людей.
Кто-то перепутал бутылки. В котелке кипела чистая, прозрачная, сорокаградусная вода.
Я выпил чай. Потом ещё кружку. Организм сначала удивился, потом обрадовался, потом задумался о смысле жизни и решил, что смысл — в чае. Такого бодрящего утра у меня не было ни до, ни после. До сих пор не знаю, как они это делали, но сахар в водке растворился идеально. Химики, наверное, плакали.
Котёл тем временем стоял на костре и тихо побулькивал дальше. Внутри было ещё литра три той самой кипячёной водки.
Она закипела по-настоящему. Не как чай, а как реактор на четвёртом блоке. Сначала пошёл пар, потом котёл задрожал мелкой дрожью, потом издал звук, который я слышал только в фильмах про крушение подводных лодок, когда там всё, прощайте товарищи, не поминайте лихом.
И взорвался.
Бабахнуло так, что проснулись даже те, кто после вчерашнего дал себе слово не просыпаться никогда. Горячий фонтан сорокаградусной жидкости взметнулся к небесам, окатил ближайшие кусты, палатку, нашего гитариста, который спал в той палатке, и заодно инструктора, который как раз вышел из кустов с рулоном туалетной бумаги.
Инструктор стоял мокрый, счастливый и абсолютно дезинфицированный изнутри и снаружи. Он сказал:
— Ну, хоть не замерзну.
Котёл почернел, погнулся и с тех пор жил у нас отдельной жизнью. В нём больше нельзя было варить ничего, кроме, наверное, ядерного топлива. Но мы его не выбросили. Он стал символом. Мы называли его «Тот самый котёл» и в конце сплава торжественно закопали на берегу с табличкой «Здесь погребена наша совесть и три литра водки, не дожившие до вечера».
Чай потом заваривали заново. Обычной водой. И это было грустно. Но грустить было некогда, потому что впереди была Катунь.
Катунь — это такая река, которая не понимает шуток. Она просто берёт и делает с тобой что хочет. Нас инструктировали перед сплавом. Долго и нудно объясняли про пороги, ступени, бочки и воронки. Отдельно про воронки сказали: если рафт попадёт в воронку, он может крутиться там сколько угодно. Пять минут, час, до второго пришествия. Никто не знает.
Кто-то из наших спросил:
— А если не рафт? Если просто человек без лодки?
Инструктор подумал. Посмотрел на небо, на горы, на водку в наших глазах и сказал одно слово:
— Плохо.
Слово мне запомнилось. Я даже ночью просыпался и думал: «Плохо — это как именно? Очень плохо или просто неприятно?»
На одном из порогов наш рафт перевернулся. Я даже не понял, как это вышло. Секунду назад сидел, вёслами махал, гордился собой, такой весь из себя покоритель стихии, и вдруг — ты уже под водой, ищешь, где верх, а где низ, и почему лёгкие так хотят воздуха, а вокруг только вода и камни, и какие-то чужие ноги проплывают мимо.
Мы все расплылись по реке, как макароны в кастрюле, которую забыли выключить и она уже убежала, и теперь макароны путешествуют по плите самостоятельно. Спасательный жилет держал, каска — тоже молодец, но сил хватало только на то, чтобы высунуть голову, вдохнуть и снова уйти под воду. Течение — зверь. Оно тащило, крутило, било о камни и явно получало от этого удовольствие.
И тут я увидел воронку.
Она была метрах в десяти. Вода там делала такое движение, будто сливается в гигантскую раковину, а снизу кто-то очень большой и голодный открыл рот и ждёт, когда ему упадут макароны. И тянуло туда знатно. Даже не тянуло — всасывало.
Жизнь перед глазами не пронеслась. Никаких там воспоминаний детства, бабушкиных пирожков и первой любви. Просто мысль: «И что? Вот так? Это всё?»
Потом меня утянуло.
Что было внутри — не помню. Помню только камни. Много камней. Они били со всех сторон, как будто записывали на мне сольный альбом. Альбом получился тяжёлый, в стиле хард-рок, с элементами грайндкора. Потом вода выплюнула меня обратно, как будто я был невкусный или с косточкой.
Я снова увидел небо, берег и понял, что впереди ещё один порог. И что второй раз я не вывезу. Сил не было даже на то, чтобы бояться. Страх кончился там, в воронке, вместе с воздухом в лёгких.
Я рванул к берегу.
Как доплыл — не спрашивайте. Просто очнулся уже на коленях, на скалах. Полз, как в кино про кораблекрушение, где единственный выживший выбирается на берег и целует песок. Только у меня был не песок, а камни. Я лёг лицом на камни, дышал и думал, что камни — это очень красиво. Лучшее, что я видел в жизни. Самые лучшие камни на свете. Я готов был их целовать, но сил на поцелуи уже не было.
Первая и единственная мысль, которая оформилась в слова, когда я немного отдышался:
— На#уй. Ваш. Экстрим.
До этого я был отбитый на голову. Мог в любой замес, на любой риск. Казалось, что я бессмертный и вообще железобетонный. А тут полежал на камнях, послушал, как сердце пытается проломить рёбра, и как-то резко стал пацифистом и гуманистом.
Потом я полчаса шёл по скалам до нашей лодки. Шёл и улыбался каждому камню, каждому кустику, каждой птичке. Камни были хорошие. Тёплые. Не воронки. Кустики зелёные. Птички пели, и это было прекрасно, хотя раньше я их даже не замечал.
С того момента я очень полюбил жизнь. Я стал радоваться каждому вздоху, каждому слову, каждому прикосновению. Любым возможностям. Я начал говорить «да». Всему подряд. Потому что жизнь — это классно, даже когда она говно, потому что могло бы быть вообще ничего.
Так я и развёлся в первый раз.