Я долго искала ответ на вопрос, почему именно в этом месте был создан первый вампир.
Этот поиск стал не столько исследованием фактов, сколько погружением в собственную глубину.
Я прислушивалась к пространству, к внутреннему отклику, к тем тончайшим вибрациям, которые невозможно уловить обычным слухом.
Я обращалась к существам тонкого плана, искала среди древних сознаний того, кто помнит исток.
И однажды мне открылся образ — очень древний вампир, живший далеко в горах в астральном мире. Его присутствие было холодным и спокойным, словно он давно вышел за пределы времени. Он не дал прямого ответа. Он предложил увидеть.
Когда я оказалась на кладбище, ощущение было странным и навязчивым. Я шла по земле, по узким тропинкам между могилами, но внутри было чувство, будто я ступаю прямо по останкам, будто под каждым шагом — не одна могила, а бесконечный пласт древних мёртвых.
Пространство казалось гораздо больше, чем позволяло увидеть зрение. Маленькое кладбище на краю посёлка ощущалось как воронка, как сжатая точка огромного невидимого поля. Воздух был плотным, тяжёлым, словно пропитанным чужой памятью.
Я позволила себе «прыгнуть» глубже — не телом, а сознанием. Погружение было стремительным и одновременно вязким, как движение сквозь густую тьму. И там, под официальными захоронениями, открылось другое пространство. Я увидела множество людей — не погребённых с почестями, не отпущенных в покой. Это было место массовой гибели. Не стихийной, не случайной, а целенаправленной.
Восприятие говорило о намерении, о собранной в одной точке силе, о высвобождении жизненной энергии в момент насильственной смерти.
После этого пространство не очистилось. Оно впитало в себя отпечаток предельного состояния — той частоты, что находится между вдохом и последним выдохом, между биением сердца и его остановкой. Это не просто энергия смерти. Это энергия перехода, зависшая, не завершённая. Она стала фоном, матрицей, основой.
Когда позже здесь был захоронен Пётр, эта промежуточная вибрация стала удерживающим полем. Я чувствовала, как она словно подхватила его и зафиксировала в промежутке — не позволив уйти полностью и не вернув к жизни.
Так сформировалось состояние, которое я называю рождением первого вампира: существование, закреплённое между мирами, подпитываемое тем самым неразрешённым импульсом.
Но наибольшее впечатление произвели не он, а те, кто остался глубже. Эти люди не обрели покоя. Их состояние не похоже ни на классическое представление о мёртвых, ни на образ вампиров. Это нечто промежуточное, плотное, тяжёлое.
В ментальном восприятии они проявляются как насыщенно-красные структуры форм человеческого тела — густая, концентрированная энергия, словно сжатая боль. Я называю их «живыми мертвецами», понимая условность этого термина. Они существуют в застывшем импульсе незавершённости.
Для меня это место перестало быть просто кладбищем. Оно стало точкой пересечения памяти, боли и силы.
И каждый раз, возвращаясь мысленно туда, я ощущаю не страх, а глубокое соприкосновение с гранью — той самой, где жизнь и смерть перестают быть противоположностями и превращаются в единое напряжённое поле бытия.
И всё, что возникает на этой грани миров, на тонком плане, не рождается из пустоты. За каждым искажением, за каждой сущностью, удерживаемой между состояниями, стоит реальное основание — действия живых людей, эксперименты, вмешательства в естественный ход жизни. Тонкий мир лишь отражает то, что было совершено в плотной реальности.
И любые попытки нарушить границы бытия неизбежно оставляют след, последствия которого продолжают существовать и требуют своего разрешения.
