__________________________________________________________________________________________
Основано на реальных событиях. Имена собственные изменены
__________________________________________________________________________________________
__________________________________________________________________________________________
— Витенька! Эта женщина тебе категорически не подходит!
София Мироновна, пятидесяти восьми лет, высокая, прямая, сухая, будто бы сошедшая с картины, изображавшей какую-нибудь графиню конца 19-го века, пересела за его столик через пять минут после того, как категорически неподходящая женщина покинула кафе.
Виктор, в рост пошедший в мать, но телосложением в отца, который был плотным в молодости, а в старости просто толстым, ощутил, как приятное томление стремительно покидает его.
— Как же так, мама? И что на этот раз? — Виктор перевел дух и промокнул салфеткой внезапно вспотевший лоб. — Она мне нравится, она весёлая, добрая... красивая, в конце концов.
София Мироновна окинула столик орлиным взором. Чашка, из которой только что пила «неподходящая женщина», еще хранила следы помады — ягодного, слишком молодого для ее возраста оттенка.
— Вот именно всё это и не нравится! — В голосе матери блеснула сталь. — Я видела, как ты на нее смотрел, Витенька. Это взгляд для глупостей, которые тебе уже не по возрасту.
Она брезгливо отодвинула чужую чашку локтем, словно та могла заразить её неправильностью.
Виктор тяжело вздохнул. Тело, казалось, налилось свинцом.
— Этот смех, — продолжала мать, понизив голос до трагического полушепота. — Она слишком громко смеётся, да ещё так открыто. Это неприлично. Порядочная женщина смеется тихо, в платочек, а не скалит зубы на весь белый свет.
Он вспомнил вдруг, как две недели назад, когда они вышли из филармонии, где и познакомились, пошёл снег, крупный, неожиданный, и она подставила руки, и хлопья таяли на её ладонях. Виктор вдруг явственно увидел это: алую помаду на её губах, мокрый снег в волосах, блеск глаз.
Мама замолчала, когда подошёл официант и поставил перед ней чашку чая и забрал грязную посуду.
— Мама, мне тридцать восемь лет, — в голосе Виктора прорезались усталые нотки, которые София Мироновна предпочитала не замечать. — Я уже сам могу решать...
Она на секунду замерла. Пальцы, державшие чайную ложку, чуть дрогнули, и в глазах мелькнуло что-то похожее на испуг — так быстро, что Виктор решил: показалось. Но ложка звякнула о блюдце чуть громче, чем следовало.
— Вот именно! — перебила она, и её сухой, прямой стан стал ещё прямее, будто она проглотила кочергу. — Тридцать восемь! А ведёшь себя как мальчишка, который увидел яркую обёртку и потёк слюной. Весёлая! Добрая! Красивая! — Она произнесла эти слова с такой интонацией, словно перечисляла смертные грехи. — Это критерии для выбора собачки, Витенька, а не жены.
Официант, проходивший мимо с подносом, непроизвольно ускорил шаг, будто волна холода, исходящая от Софии Мироновны, могла остудить горячий кофе в чашках.
— А какие критерии? — Виктор обречённо откинулся на спинку стула, который жалобно скрипнул под его плотным телом. — Давай, мама, просвети.
София Мироновна поправила безупречный белоснежный воротничок платья и пригубила чай. Поставила чашку на блюдце.
— Про смех я тебе уже сказала. Теперь возраст. Сколько ей? Тридцать пять?
— Тридцать четыре, — тихо сказал Виктор, чувствуя себя школьником у доски.
— Тридцать четыре! — Мать с укоризной покачала головой. — А ты подумал, Витенька, что ей нужно будет рожать? А у неё, между прочим, таз узкий, я сразу заметила. И эти тонкие руки, как она будет носить ими ребёнка, как она вообще его выносит с таким телосложением?
Виктор подумал, что сама София Мироновна тоже не отличалась дородностью, когда носила и рожала его, Виктора, но озвучивать это, конечно, не стал, да и она уже перешла к следующему пункту.
— Её профессия! Дизайнер! — Она произнесла это слово так, как говорят «фокусник» или «укротитель змей». — Это не профессия, это хобби. Чем она, интересно, занимается? Диваны перетягивает? Шторы подбирает? А если кризис? А если ты заболеешь? Кто будет кормить семью? Ты один! А она будет свои картинки рисовать.
— Мама, у неё своя студия, она хорошо зарабатывает...
— Своя студия! — София Мироновна картинно прижала руку к груди, но лицо её оставалось таким же суровым. — Значит, она ведёт дела. Ездит на встречи с мужчинами-заказчиками, наверняка пьёт с ними вино, демонстрирует им свою... красоту! И когда вы будете с ней жить вместе, то она также будет ездить на эти встречи, а ты будешь сидеть дома и ждать её с ужином. Ты этого хочешь?
— И потом, Витенька, — голос матери стал вкрадчивым, почти ласковым, и это было страшнее всего. — Ты посмотри на нас. Мой отец был профессором, я выросла на классической музыке и литературе. Твой отец, царствие ему небесное, хоть и был главным инженером, но возил меня три раза в год в Эрмитаж. А она? Эти её вульгарные ногти, помада... смех, как у кондукторши, её сомнительное занятие... Это культурный разрыв, Витя!
— Мама, напомню, что мы познакомились в филармонии.
— В филармонии? — Бровь Софии Мироновны поползла вверх, превращая лицо из «графини конца 19-го века» в «суровую классную даму начала 20-го». — Что же она там делала? Высматривала жертву поприличнее и побогаче? Витенька, подобные женщины если и оказываются в подобных заведениях, то только для того, чтобы задирать юбки в варьете, но не для того, чтобы слушать Бетховена.
— Мама, она разбирается в музыке. Мы говорили о программе.
— О программе? — София Мироновна коротко, недоверчиво хмыкнула. — А о твоем давлении вы не говорили? О твоем гастрите, который ты заработал на этих вечных бутербродах? Она хоть знает, что ты не ешь после семи? И, судя по тому, как она... ела это пирожное, она неравнодушна к мучному и сладкому. А это, Витя, целлюлит, дурные зубы и капризный характер.
Виктор посмотрел на мать. Он уже почти не думал о женщине с алыми ногтями и заразительным смехом — вернее, думал, но её образ с каждой маминой фразой тускнел, заволакивался дымкой, как оконное стекло, на которое хорошо подышали.
— Ты слушаешь меня, Витенька? — София Мироновна прищурилась, заметив его отсутствующий взгляд.
— Слушаю, мама, — послушно кивнул Виктор.
Она вздохнула с выражением многолетней мученицы, допила чай и аккуратно промокнула губы салфеткой, сложила её ровным треугольником и положила на край блюдца. Идеальный порядок во всём. Ни единой лишней крошки.
— Ладно, — вдруг мягко сказала София Мироновна, меняя тактику. — Я понимаю, тебе хочется женского тепла, внимания. Ты устаёшь на работе, я всё понимаю. Но, Витенька, можно же найти приличную женщину. Вот Вилена Сергеевна, моя партнёрша по бриджу, у неё дочка... работает в музее, кандидат искусствоведения. Скромная, тихая, не ржёт, как полковая лошадь. И она вполне тебе подходит. Она мягкая и домашняя. Приходи к нам в четверг, ты давно не был, мы чаю попьём, она зайдёт, вы познакомитесь.
Виктор представил себе эту картину, он и скромная, домашняя работница музея, тихо пьющие чай под неусыпным контролем двух матерей, и внутри него всё сжалось от тоски.
— Подумай, Витя, — мягко настаивала мать. — Не торопись. Ты же не мальчик, чтобы на первую юбку кидаться. Ты мужчина, ты должен выбирать головой, а не... не этим.
За окном темнело. Виктор посмотрел на часы — прошло всего двадцать минут с тех пор, как Алёна ушла. Двадцать минут, за которые мать успела разобрать по косточкам её внешность, профессию, характер, привычки, даже её будущее материнство и варианты развития событий.
— Поехали, мама, — устало сказал он, подзывая официанта жестом. — Поздно уже.
— Вот и умница, — София Мироновна довольно улыбнулась, вставая и поправляя жакет. — А насчёт четверга я позвоню Вилене Сергеевне. Ты только надень тот серый пиджак, он тебя стройнит, и галстук...
— Мама.
Она обернулась на его голос. Виктор стоял у столика, держа в руках её пальто, которое он ей подарил на Новый год.
— А если я не хочу кандидата наук? Если я хочу ту, которая смеётся громко и красит губы алой помадой?
София Мироновна замерла на секунду, но только на секунду. Потом лицо её приобрело выражение христианского всепрощения пополам с железобетонной уверенностью в своей правоте.
— Захочешь, Витенька. Когда остынешь — захочешь. Ты же умный мальчик, ты у нас в папу пошёл — основательный, спокойный. Тебе нужна тихая гавань, а не этот... ураган в красном пальто. И давай мы закончим на этой ноте обсуждение женщины, которой мы и так посвятили непозволительно много внимания и времени.
— Хорошо, мама, — устало сказал Виктор и развернул пальто.
София Мироновна удовлетворенно кивнула, впервые за вечер позволив себе расслабиться. Победа была полной. Она надела пальто, взяла Виктора под руку, и они вышли из кафе — высокая, прямая графиня и её большой, усталый, послушный сын.
__________________________________________________________________________________________
__________________________________________________________________________________________
2026. ФЕВРАЛЬ