Музыкант, солист группы Shortparis. Скончался 20 февраля 2026 года в возрасте 39 лет.
Я вырос в провинции. И моя музыка похожа на музыку человека, выросшего в провинции.
Традиция — это костыль нашего мышления. Мы создаем ее, чтобы справиться со страхом времени и смерти. Но важно помнить: костыль — это костыль. Его можно пересматривать.
Я чувствую себя собой в моменты работы. Если разбивать ее на этапы — в процессе сочинения.
Наличие божественного в творчестве для меня сомнительно. Но параллельно я в него наивно верю. Само напряжение творчества возникает в этой болезненности — адское желание найти в творчестве что-то помимо самого себя.
Важно не стать орудием ни в чьих руках.
Дискомфорт — вещь продуктивная. Тело всегда саботирует желание быть дисциплинированным.
Работа — это пытка. Усталость, мне кажется, она даже к лицу. Лучше быть усталым.
Каждый имеет соприкосновение с крупицами большого-большого зла. Через это частное раскрывается общее. Через парад красных гробов, которые я в детстве часто наблюдал во дворе, и это был первый опыт смерти. Через убитого голубя, собаку которую пацаны пинали во дворе. За этим частным действием стоит нечто колоссальное.
Я даже к пятиклассникам обращался на «вы».
Человек сотворил по природе своей Вторую мировую войну и Мону Лизу.
Мне скучно быть в тональной музыке. Я нахожу себя в диссонансе.
Есть некая сытость в возможности услышать одно и то же произведение в огромном количестве интерпретаций. Но в этом всем есть расслабленность мысли и гедонизм. И в этом смысле достаточно музыкального текста. Композитор высказался — все музыка присутствует. Все остальное игры какие-то.
Настоящее, потому и «настоящее», что неосмысленное. А там, где оно осмысленное, там это музификация и смерть.
Иногда вопрос может быть свежим. Он тебя восхищает. Ты увлечен самой мыслью, она разворачивается внутри тебя и генерирует какие-то важные для тебя смыслы.
Если ты стоишь на берегу, ты не чувствуешь течения. Идти вдоль берега в обратную сторону легко. Надо войти в воду.
Улица — это очень важная часть реальности, ты не можешь ее игнорировать.
Неумение видеть отдельную трагедию отдельного человека, применимо к историческим событиям — одна из главных проблем нашей культуры, нашей общественности сейчас.
Любая крайность болезненна. Но она же мобилизует ресурсы.
Что дальше самоуничтожения? Какое действие? Эта позиция не кажется продуктивной.
В наших песнях много плача в плане горевания. И наши песни многие минорные. Если это любовь, то это любовь внутри которой ты несчастлив. Или ты не можешь найти свое счастье.
Мы продолжаем дело своей жизни в изменившихся обстоятельствах.
У меня уже есть алгоритмы ответа на некоторые вопросы. И я могу просто активировать пальчиком паттерн, он у меня воспроизведется, и я как магнитофон просто произнесу текст уже для себя. И это уже труп мысли, а не мысль.
Побег не может быть единственной стратегией. Мне важно остаться и выстраивать горизонтальные связи.
Я долгие годы недооценивал любовь. Возможно, мне еще предстоит ее открыть.
Мне каждый раз мало. Я пытаюсь себя еще больше накрутить, и сама жизнь к этому вынуждает. Понимаю — человеческое счастье эфемерно, но хочу создать систему колоссального, титанического труда с нашей стороны, направленного на результат.
Можно говорить, что произошло, когда мы выражаем сочувствие друг другу. Но не для того, чтобы плакать и ничего не делать, а чтобы собраться или пересобраться и действовать дальше.