1. Скептик
Анна терпеть не могла эту деревню.
Каждое лето мать отправляла её к бабке Вере «подышать воздухом», хотя сама Анна предпочитала дышать выхлопными газами большого города и считала, что любая жизнь без интернета — это просто биологическое существование.
— Бабуль, ну зачем мне это? — ныла она, воткнув наушники в уши, чтобы не слышать сверчков. — Я в прошлом году все твои сказки прослушала. Лешие, домовые, русалки... Двадцать первый век на дворе, между прочим. Наука, прогресс. Бозон Хиггса открыли, а ты мне про водяного рассказываешь.
Бабка Вера сидела на крыльце, перебирала сушеные травы и только улыбалась в морщины.
— Наука наукой, Аня, — говорила она спокойно. — А есть вещи, которые наукой пока не измеряли. И не потому, что их нет. А потому что приборы ещё не придумали.
— Ой, всё, — закатывала глаза Анна и уходила в дом листать ленту.
Она училась на психолога. Четвертый курс. Специализация — когнитивно-поведенческая терапия. Её девизом было: «Нет проблем — есть неправильные нейронные связи». Она верила в мозг, в таблетки, в статистику и в то, что смерть — это просто остановка сердца.
В потустороннее не верила совершенно.Абсолютно.Ровно до того вечера.
2. Закатный час
Бабка позвала её за водой на родник.
— Сама не ходи, — сказала она, завязывая платок. — Солнце садится — пора опасная. Граница открывается.
— Какая граница? — усмехнунулась Анна.
— Между мирами, — серьезно ответила старуха. — Межа. Тонкое время.
— Господи, — вздохнула девушка. — Ладно, схожу. Только без лекций, окей?
Тропинка к роднику шла через молодой березняк. Солнце уже касалось горизонта, тени стали длинными, синими, почти живыми. Анна шла быстро, на ходу отвечая на сообщения в телеграме.
«Тут связь вообще ловит еле-еле», — набирала она подруге, как вдруг...
Тишина.Не просто тишина. А та самая, деревенская, звенящая, когда даже ветер перестает дышать. Анна подняла голову от телефона и поняла: птицы молчат.Все.Как отрезало.
— Странно, — сказала она вслух, и голос прозвучал глухо, будто в вату.
Она сделала шаг.И услышала смех.Тонкий, высокий, как стеклянные колокольчики, смех раздавался из березняка слева от тропы. Детский? Нет. Не совсем. Будто ребенок, который на самом деле не ребенок, пытается изобразить радость, но получается криво.
— Кто тут? — крикнула Анна строго, хотя внутри уже предательски екнуло.
Смех оборвался.Из-за берез вышла девочка.Лет семи, в длинной белой рубахе, босая, худая. Волосы русые, распущенные, хотя в деревне все девчонки ходили с косичками. Она стояла и смотрела на Анну. Смотрела немигающе, как кошка на воробья.
— Ты чья? — спросила Анна, чувствуя, как холодок ползет по спине.
Девочка улыбнулась. Широко. Слишком широко для ребенка.
— Играть пойдешь? — спросила она голосом, в котором не было детской звонкости. Только шелест листьев.
— Я воду набирать иду, — отрезала Анна и быстро зашагала дальше, слыша за спиной тихий, шелестящий смех.
Она не обернулась.Психолог внутри нее нашептывал: «Галлюцинация на фоне усталости. Зрительный образ, достроенный мозгом. Матрица...» Но ноги дрожали.
3. Бабкины сказки
Вернулась Анна бегом. Ведро расплескала, запыхалась.
— Бабуль, там какая-то странная девчонка в лесу, — выпалила она с порога. — Босая, в белом...
Бабка Вера сидела за столом, резала хлеб. Рука ее замерла.
— В белом, говоришь?
— Ну да. Волосы распущенные. Не деревенская, я всех местных знаю.
Бабка медленно отложила нож, перекрестилась на угол (хотя Анна считала это мракобесием) и сказала тихо:
— То не девчонка, Аня. То берегиня.
— Кто?
— Русалка. Только не наша, речная. Эти, в белом — полевые, во ржи живут. Или в березняке. Детьми манят.
Анна хотела рассмеяться, но смех застрял в горле.
— Баб, ну ты серьёзно? В двадцать первом веке...
— А ты уши заткни и послушай, — оборвала её бабка жестко. — Я сорок лет здесь живу. Видела такое... не приведи Господь. Берегини эти — они не злые. Они тоскующие. Это души девочек, что до крещения умерли или матери утопили в старину. Они не упокоены. Играть зовут. А если пойдешь — не вернешься.
— Бред, — выдохнула Анна, но спать легла с включенным светом.
Всю ночь ей снились березы и смех.
4. Межа
Утром она решила, что это было самовнушение. Солнечный свет всегда расставлял всё по местам.Но что-то изменилось.В доме пахло травами сильнее обычного. Бабка ходила хмурая, шептала что-то, сыпала соль по углам.
— Чего ты делаешь? — спросила Анна.
— Межу укрепляю, — буркнула старуха. — Она за тобой пришла, Аня. Ты её увидела — значит, она тебя позвала. Теперь три дня ходить будет. Граница сейчас тонкая. Не смей за изгородь выходить после заката.
— За какую изгородь?
— За ограду. За межу. За черту, которую люди провели.
Анна закатила глаза и ушла в интернет. Там, в ровных пикселях соцсетей, было безопасно и понятно. Лайки, комментарии, мемы. Там не было берегинь.Вечером, когда солнце снова коснулось горизонта, бабка ушла к соседке — проведать больную тетку Машу.
— Сиди дома, — наказала она строго. — За изгородь — ни ногой.
— Ага, — кивнула Анна, уже листая ленту.
Телефон пискнул — сообщение от подруги: «Ты где? Мы в клубе, без тебя скучно!»Анна посмотрела в окно. До остановки автобуса — метров триста. Тропинка вдоль огородов. Она успеет. Ну что случится-то? Какая, к черту, межа?Она оделась, вышла за калитку и шагнула на тропинку.
Солнце село.
И мир перевернулся....
5. Тот свет
Сначала она подумала, что у нее закружилась голова.Тропинка была та же, но... другая. Вместо огородов по краям росла высокая, по пояс, трава, какой здесь отродясь не было. Вместо фонарей — темнота, и только вдали, у леса, мерцали огоньки. Не электрические. Живые. Будто свечи.И тишина.Анна обернулась.Дома бабкиного не было.Вообще ничего не было.Только поле, березы вдалеке и тропа, уходящая в никуда.
— Это сон, — сказала она вслух. — Просто сон. Надо ущипнуть себя.
Она ущипнула. Больно. Очень.
— Нет, нет, нет...
— Играть пришла?
Голос раздался за спиной.Анна медленно обернулась.
Берегиня стояла в двух шагах. Теперь Анна видела ее ясно. Не девочка. Не человек. Тело было будто соткано из тумана и березовой коры, глаза — черные, без зрачков, но в них горели две крошечные звезды.
— Кто ты? — прошептала Анна.
— Я та, что ходит за изгородь, — ответила берегиня голосом, в котором звенели тысячи детских голосов сразу. — Я ждала. Долго ждала. Ты увидела. Ты пришла.
— Я не хотела! — отшатнулась Анна. — Я случайно! Мне просто к автобусу!
— Автобусы сюда не ходят, — улыбнулась берегиня. — Здесь только тропы. И игры. Поиграй со мной.
И она протянула руку — прозрачную, холодную, светящуюся.
6. Тоска
В тот момент Анна поняла, что умирает от страха. Но психолог внутри нее, когнитивно-поведенческий, рациональный, вдруг заговорил другим голосом. Не лекционным. Человеческим.
— Зачем тебе играть? — спросила она, заставляя голос не дрожать. — Ты же не хочешь играть. Ты... тоскуешь?
Берегиня замерла. В ее черных глазах звезды дрогнули.
— Я одна, — прошелестела она. — Меня никто не видит. Меня бросили. В реку. Я хотела жить.
И тут Анну накрыло.Не страхом. Пониманием.
Она вспомнила бабкины слова: «Души девочек, что до крещения умерли, что матери топили в старину». И вдруг, впервые в жизни, Анна не включила скептика. Она включила сердце.
— Ты не играть хочешь, — тихо сказала она. — Ты хочешь, чтобы тебя кто-то обнял. Да?
Берегиня молчала. Но по прозрачным щекам потекли слезы. Слезы, которые превращались в росу и падали на траву.
— Иди сюда, — сказала Анна и шагнула вперед сама.
Она обняла берегиню.
Та была холодной, как утренний туман, и легкой, как пух одуванчика. Но когда Анна прижала ее к себе, берегиня вздрогнула и... стала теплеть.
— Меня никто... никогда... — шептала она.
— Знаю, — ответила Анна. — Но сейчас я здесь. Я вижу тебя. Ты есть.
Берегиня подняла лицо. В глазах ее больше не было бездны. В них были слезы и удивление.
— Ты не боишься?
— Боюсь, — честно сказала Анна. — Но это неважно. Тебе страшнее. Ты одна тут столько лет...
Берегиня улыбнулась. В первый раз — по-настоящему. Тепло. По-детски.
— Спасибо, — прошелестела она и начала таять. — Я теперь пойду. Меня услышали. Меня увидели. Я пойду туда, где светло.
— Куда?
— Домой.
Она растаяла, как утренний туман. Оставив после себя только запах мокрых берез и маленький цветок — обычную ромашку, но с пятью лепестками вместо привычных.
7. Возвращение
Анна моргнула.
Она стояла на тропинке. В двадцати метрах светились огни деревни. Соседская собака лаяла на луну. Телефон пиликнул — подруга писала: «Ты где? Автобус через 10 минут».
Анна медленно разжала ладонь.
В руке лежала ромашка. С пятью лепестками.
Бабка Вера ничего не спросила, когда Анна вернулась в дом.
Только посмотрела внимательно, вздохнула и налила чай с мятой.
— Травку-то убери, — кивнула она на ромашку. — Засуши. Оберег будет.
— Бабуль, — тихо спросила Анна. — А межа... она где правда?
— Везде, — ответила старуха. — И нигде. Тонкая грань. Между верой и неверием. Между жизнью и смертью. Между нами и теми, кто ждет, чтобы их заметили.
— Я думала, я атеистка, — прошептала Анна.
— А никто и не говорит про Бога, — усмехнулась бабка. — Тут про другое. Про душу. Она же есть, Аня. Даже у тех, кого наука не измерила.
В ту ночь Анна долго сидела на крыльце, слушая сверчков и глядя на звезды. Впервые в жизни она не искала логического объяснения.
Она просто чувствовала.
Что мир больше. Гораздо больше. И где-то там, за изгородью, за тонкой межой, бродят те, кому нужно лишь одно — чтобы их увидели. По-настоящему.Просто увидели.