В коридоре омской гостиницы двое взрослых мужчин заговорщически переглядывались. Владимир Стеклов и Евгений Дворжецкий, несмотря на разницу в возрасте, обращались к Михаилу Глузскому на "ты", и народный артист это панибратство позволял. Но сейчас они явно собирались перейти границы дозволенного.
После спектакля Глузский, уставший, взял ключи у администратора и отправился спать, вежливо кивнув коллегам. А тем спать не хотелось. Им хотелось приключений. И желательно таких, чтобы потом было что вспоминать.
План созрел в буфете, где за столиками скучали девушки, как тогда деликатно говорили, с пониженной социальной ответственностью. Стеклов, понизив голос, деловито поинтересовался расценками. Услышав цифру, артисты переглянулись. Вполне доступно для такого мероприятия.
Выбрали ту, что посимпатичнее. Объяснили задачу: раздеться догола, завернуться в гостиничную простыню наподобие римской туники и постучаться в номер к старшему товарищу. Девушка, надо отдать ей должное, не удивилась. В театральной среде и не такое бывает.
Они подвели ее к двери, постучали, и едва дверь приоткрылась, буквально втолкнули внутрь. Сами спрятались за углом, предвкушая взрыв возмущения, крики и грандиозный скандал, который так и просился наружу.
Прошла минута. Другая. Пятая. Тишина.
Стеклов с Дворжецким переглянулись. Что-то пошло не по плану. На цыпочках они подкрались к номеру и осторожно толкнули незапертую дверь. То, что они увидели, заставило их замереть на пороге.
Девушка в простыне сидела в кресле, боясь пошевелиться, и смотрела на артиста с таким выражением лица, будто перед ней выступал сам бог театра.
А Михаил Андреевич, ничуть не смущаясь ни своего халата, ни полуночной гостьи, ни ее откровенного вида, расхаживал по комнате и читал Пушкина. С выражением, с чувством, с тем самым глузским обаянием, от которого замирали залы.
Заметив в дверях ошарашенные физиономии приятелей, он лишь усмехнулся и широким жестом пригласил их войти:
- Друзья мои, я закончил! Теперь ваш выход!
Детство, в котором не было места для игр
О своем детстве Глузский рассказывал неохотно. Словно открывать те двери было больно даже спустя десятилетия. Отец, поэт и журналист Андрей Гмырев, увлекся эсеровскими идеями.
В те годы это означало смертный приговор для всей семьи. Мать, узнав о подпольной деятельности мужа, действовала мгновенно. Схватила детей и бежала.
Они скитались по стране, пока не осели в Москве. В коммуналке, где ютились семь семей, ютились и они. Но именно этот бытовой ад однажды обернулся подарком судьбы. На первом этаже их дома работал театральный кружок. Десятилетний Миша заглянул туда случайно и пропал навсегда. Сцена стала его религией.
Путь сквозь отказы
Когда пришло время выбирать профессию, Глузский обошел все театральные вузы Москвы. И везде слышал одно и то же:
- Ну какой из вас актер, юноша? Вы ошиблись.
После очередного провала он вернулся домой, рухнул на диван и раскрыл газету, чтобы хоть как-то отвлечься от мыслей о бессмысленности существования. И вдруг взгляд зацепился за объявление: "Если вы считаете, что рождены для сцены, ждем вас в студии при "Мосфильме"".
Он пошел. Его взяли.
А потом началась война. Глузский выступал в составе концертных бригад перед бойцами. Но главное испытание ждало его не под пулями. В Свердловске, куда эвакуировали Театр Красной Армии, он подхватил тяжелейшую дизентерию. Балансировал на грани жизни и смерти.
Эта болезнь въелась в него навсегда. Спустя годы коллеги шептались, глядя, как народный артист воротит нос от еды в ресторанах. Считали привередой. А он просто помнил, что такое голод и как легко можно снова оказаться на той грани.
В экспедиции он возил с собой маленькую электроплитку и варил геркулесовый супчик. Картошку чистил так, что кожура становилась почти прозрачной. Не от жадности. От памяти.
Та самая, с театроведческого
Ему было под тридцать. Друзья давно обзавелись семьями, а он все ходил в холостяках. Девушки были, интрижки случались, но той самой все не находилось. Пока в апреле 1949 года он не зашел во Всероссийское театральное общество посмотреть дипломный спектакль выпускников ГИТИСа.
Еще до начала, лениво скользя взглядом по залу, он зацепился за симпатичную девушку. Рядом сидел знакомый актер с женой.
- Не знаешь, кто это? - спросил Глузский.
- Катя с театроведческого, - ответила жена приятеля и тут же добавила, словно желая остудить пыл: - Замужем за нашим однокурсником.
Глузский положил голову на ладонь и сказал то, от чего у собеседников глаза полезли на лоб:
- Это неважно. Она будет моей женой.
В тот же день, вернувшись домой, он узнал, что мать увезли на скорой. Утром он бросился в больницу, но услышал в регистратуре: "Ваша мама ушла ночью". Позже, переваривая случившееся, он заметил странную мистическую связь: будто уходящая мать передала его в руки той незнакомки, чтобы он не остался один.
Ночь, перевернувшая все
Второй раз они встретились Первого мая. Глузский узнал, что Катя устраивает вечеринку в Трубниковском переулке, и напросился в гости. Шумели, пили, танцевали, и к полуночи вино закончилось.
- Давайте я сбегаю на Киевский вокзал, там круглосуточно продают, - вызвался Михаил.
И тут хозяйка дома неожиданно вызвалась составить ему компанию.
Они купили вино, но вернуться сразу не смогли. Бродили по набережным, петляли по переулкам, пили вино, предназначенное для гостей, и говорили, говорили, говорили. Домой Екатерина вернулась в шесть утра. Гости давно разошлись. У подъезда ее ждал мрачный силуэт законного мужа.
Спустя несколько дней Глузский через подругу вызвал ее на встречу и огорошил новостью: он уезжает. Трехлетний контракт с театром в Германии. Дрезден.
Целый год они жили письмами. "Моя бритая головушка целиком принадлежит тебе, дорогая. Захочешь сделать ее счастливой? Все в твоих лапках", - писал он.
Через год Михаил не выдержал. Наплевал на контракт, на гонорары, на все и вернулся. Катя к тому моменту уже сказала мужу: "Я люблю другого. Собирай вещи".
Тот ушел. Освободил место в коммуналке.
Месть по-советски
Казалось, счастью ничто не мешает. Но оскорбленный бывший супруг придумал месть, достойную Островского. Когда у Кати родился сын Андрей, муж отказался давать развод и на суде заявил:
- Я признаю ребенка! Он мой, и я буду его воспитывать!
Катя от возмущения забыла, как дышать. Она тыкала пальцем в Михаила:
- Вот отец!
Судья оборвал ее ледяным голосом:
- Гражданин Глузский не является вашим супругом. Он просто сожитель.
Несколько месяцев маленький Андрей носил фамилию чужого человека. Пока Катя не пробила эту стену.
Счастье за шкафом
Жили они в бывшем особняке деда Кати, от которого советская власть оставила одну вытянутую комнату. Пространство разделял огромный старинный шкаф. С одной стороны - детские кровати, с другой - крохотный пятачок взрослой жизни. Только когда дети засыпали, родители могли побыть вдвоем за этой деревянной баррикадой.
Денег не хватало. Глузского снимали редко, платили копейки. Когда Катя сказала маме, что ждет второго ребенка, та схватилась за сердце:
- Да как же вы двоих поднимете?
- Как-нибудь справимся, - ответила дочь.
И справлялись. Экономили на всем. Дети донашивали вещи друг за другом. Дочь Маша всю жизнь помнила тяжеленную цигейковую шубу, доставшуюся от брата. Великую, не по размеру, но любимую. Потому что папа перед выходом перепоясывал ее ремнем и спрашивал:
- Полетаем?
Он брал ее за ремень сзади, поднимал в воздух и кружил. И маленькая девочка в старом тулупе визжала от счастья, уверенная, что умеет летать.
Папина школа
Воспитывал детей Глузский контрастно. Зимой тащил их в Тимирязевский парк на лыжах. Добирались до заветной поляны, и там, среди сугробов, отец начинал читать Пастернака, Цветаеву, Заболоцкого. А потом обнимал и говорил: "Как я вас люблю".
Но если сын Андрей начинал прогуливать уроки, лирика заканчивалась.
- Не знаешь, куда идти? Значит, пойдешь на завод учеником слесаря!
И Андрей действительно пошел к станку. Потому что папа слов на ветер не бросал.
Когда дочь Маша привела знакомиться ухажера Мишу Федотова, Глузский провожал его до лифта и так хлопнул дверью, что кабина содрогнулась.
- Ты что делаешь? - испугалась жена.
- Отвернемся, а он нашу дочь в постель завалит!
- А ты в его возрасте что делал?
- Это ничего не меняет!
Поздняя слава и Вера
Двадцать лет Глузский мелькал в эпизодах. Пока в 54 года режиссер Авербах не пригласил его на роль в "Монологе". Сначала на проходной эпизод. Но когда Глузский вошел в кабинет, Авербах вдруг понял: вот он, главный герой.
Глузский отказывался. Роль писалась под Плятта, переходить дорогу коллеге было неловко. Но Авербах уговорил. И не прогадал.
А в 1987 году домашние перестали узнавать артиста. Он сменил имидж, завел трость не для опоры, а для шика, и каждое утро порхал по квартире в приподнятом настроении. У всего этого было имя - Вера Глаголева.
Любая другая жена устроила бы скандал. Екатерина Павловна лишь с легкой иронией спрашивала:
- А надушился-то! Ты опять сегодня со своей Верочкой встречаешься?
Глузский театрально кивал и уходил.
Жена знала: он не предаст. Вспыхнувшая искра переросла в дружбу. Глаголева стала для него близким человеком, которому можно позвонить среди ночи. А она знала, что есть женщина, которая ждет его дома и никогда не устроит сцен.
Последний выход
В конце девяностых Глузский сблизился с молодыми коллегами - Стекловым, Дворжецким. Сам становился мальчишкой рядом с ними. А когда Дворжецкий погиб в автокатастрофе, Глузский рухнул. Потерял сына, хоть и не кровного.
В мае 2001 года он слег с температурой под сорок. Реанимация, две недели борьбы. А когда пришел в себя, потребовал:
- Отвезите меня в театр. У меня спектакль.
Врачи были в ужасе. Родные в панике. Спорить бесполезно. Из палаты, на скорой, его доставили на сцену. Он отыграл свою роль в "Чайке". Кланялся под овации.
На следующий день легкие отказали. Еще месяц борьбы. В июне его не стало.
Вместо послесловия
Екатерина Павловна сразу после похорон собрала детей и сказала:
- Ради вас я проживу еще два года. Не больше.
Она сдержала слово с пугающей точностью. Ушла вслед за ним. Их похоронили рядом.
После похорон семья поехала к нотариусу оформлять наследство. Сидя в унылом коридоре, сын Андрей вдруг спросил сестру Машу:
- Ты видела на витрине магазина рядом с домом огромного деревянного Буратино?
- Видела. Стоит бешеных денег.
Вечером он позвонил и попросил срочно приехать. На пороге велел закрыть глаза. Когда Маша открыла их, перед ней стоял тот самый Буратино ростом с ребенка. Андрей потратил последние сбережения на нелепую куклу, чтобы сестра улыбнулась в самые черные дни.
Мария, вспоминая это спустя годы, сквозь слезы сказала:
- Папина школа.