Вечер пятницы обещал быть спокойным. Кира возилась на кухне, поглядывая на часы. Павел обычно возвращался с работы в половине восьмого, и она хотела успеть приготовить его любимые котлеты. На плите шкворчало масло, в детской тихо посапывал трехлетний Егорка, утомленный долгой прогулкой в парке.
Кира улыбнулась своим мыслям. Наконец-то наступили выходные, можно будет выспаться, съездить к маме в гости, забрать у неё швейную машинку, которую та обещала отдать ещё месяц назад. Мысли о матери всегда вызывали у Киры тепло. Тамара Павловна, конечно, женщина с характером, любила покомандовать, но без неё Кира не представляла своей жизни. Особенно после того, как мама так выручила их с Егоркой, когда Кира болела.
Звякнул ключ в замке входной двери.
Паш, это ты? крикнула Кира, убавляя огонь под сковородой. Я сейчас накрою, мой руки.
Ответа не последовало. Кира нахмурилась, вытерла руки о полотенце и выглянула в коридор. Павел стоял у порога, не снимая обуви. Он смотрел в одну точку на стене, сжимая в руке мятый конверт без марки. Лицо у него было серое, с каменными скулами, и Кира сразу поняла: случилось что-то ужасное.
Паш? Ты чего? Напугал меня до смерти. Голос у нее дрогнул.
Павел медленно перевел на неё взгляд. В глазах застыла такая тяжелая злость, что Кире захотелось сделать шаг назад.
Что случилось? спросила она уже тише, вплотную подходя к мужу. На тебе лица нет. С работы уволили?
Лучше бы уволили. Павел прошел в комнату, бросил конверт на журнальный столик и наконец стянул ботинки. Кира схватила конверт дрожащими руками. Внутри лежало официальное письмо из банка. Досудебная претензия. Сумма задолженности по кредитному договору составляла двести девяносто три тысячи рублей. Заемщик: Павел Алексеевич Соболев.
Кира перечитала бумагу два раза, потом подняла глаза на мужа.
Паш, это что за шутки? Ты брал кредит? Когда? Зачем? Мы же ипотеку платим, ты же говорил, что нам нельзя сейчас новые обязательства брать.
Я тебе русским языком говорю: я не брал никакого кредита! рявкнул Павел так, что Кира вздрогнула. Он никогда на неё не кричал. Никогда. Он провел ладонью по лицу, пытаясь успокоиться. Прости. Я не на тебя. Я в бешенстве. Посмотри на дату договора. Июнь прошлого года. Где я был в июне прошлого года?
Кира наморщила лоб, вспоминая. В июне прошлого года... Мы же на море ездили! Ты специально отпуск брал, мы десять дней в Сочи были.
Именно. Павел достал телефон. Я сейчас буду звонить на горячую линию, включай громкую связь, чтобы ты слышала.
Разговор с оператором длился минут пятнадцать. Павел называл паспортные данные, кодовое слово, адрес регистрации. Выяснилось страшное. Кредит был оформлен онлайн, через мобильное приложение банка. Паспортные данные совпадали с паспортом Павла. Но номер телефона, на который пришел код подтверждения для оформления займа, был указан чужой. Женский голос в трубке назвал номер.
Кира похолодела. Она знала этот номер наизусть. Это был номер её матери.
Этого не может быть, прошептала Кира, прижимая руку к груди. Там ошибка. Мама не могла. Зачем ей это?
Павел сбросил звонок и медленно повернулся к жене. Его голос звучал пугающе спокойно, но Кира чувствовала, как внутри у него всё кипит.
Я же тебя просил. Помнишь, прошлым летом? Твоя мать пришла к нам в гости, пока мы собирались на море. Она попросила у тебя мой паспорт. Сказала, что ей нужно сверить какие-то данные на Госуслугах, что-то про перерасчет пенсии. Ты у меня спросила, можно ли дать?
Кира судорожно кивала, вспоминая тот день. Мама тогда так просила, так убедительно говорила, что это простая формальность, что без паспорта зятя ей ничего не насчитают. Павел нехотя, но разрешил.
Я разрешил, потому что доверял тебе. А ты дала мой паспорт в руки человеку, который теперь взял на меня кредит! Павел ударил кулаком по столу. Чашки жалобно звякнули.
Не смей так про маму! Кира выкрикнула это скорее на автомате, чем от уверенности в материнской невиновности. Слезы уже подступали к горлу. Может, это ошибка? Может, мамин телефон просто указали случайно, или это мошенники как-то взломали?
Паша, ну посуди сам, зачем маме деньги? у неё пенсия, она не пьет, не гуляет...
Не пьет? А Сережа твой, братец любимый, пьет? Или не пьет, а бизнесменом хочет стать? Павел усмехнулся. Сколько раз твоя мать просила у меня денег ему на "раскрутку"? Я отказывал. Говорил, что давать деньги Сереже это всё равно что в топку кидать. Вот она и нашла способ. Через меня.
Кира замолчала. В голове шумело, мысли путались. С одной стороны, любимый муж, который никогда не давал повода сомневаться в его честности. С другой – мать, вырастившая её, всегда казавшаяся надёжной и заботливой.
Что теперь будет? тихо спросила Кира.
Если я не докажу, что это не я брал, суд обяжет меня платить. А это, сама понимаешь, удар по нашему бюджету. Ипотека, садик, продукты... Мы не вывезем эти триста тысяч с процентами. Нам придётся залезать в новые долги, чтобы закрыть этот. Павел говорил отрывисто, чеканя каждое слово. Единственный выход – заявление в полицию о мошенничестве.
В полицию? Кира побледнела. Паша, ты хочешь посадить мою мать?
Я хочу защитить свою семью. Тебя и сына. Павел подошёл к ней и взял за плечи. Кира, посмотри на меня. Я не шучу. Завтра же мы едем к твоей матери и ставим её перед фактом. Либо она признается и возвращает деньги, либо я пишу заявление. Выбирать буду не я. Выбирать будет она.
Кира разрыдалась. Она уткнулась лицом в грудь мужа, а он, стиснув зубы, гладил её по голове. В комнате было слышно только тиканье часов и всхлипывания Киры. На кухне пригорали котлеты, но никто не обращал на это внимания.
Паш, может, не надо завтра? Суббота же. Давай в понедельник? вдруг прошептала Кира с последней надеждой оттянуть неизбежное.
Надо. Завтра. Павел отстранил её от себя и пошёл на кухню выключать газ. Чем быстрее мы во всём разберемся, тем быстрее закончится этот кошмар.
Кира осталась стоять посреди комнаты, глядя на конверт. Она всё ещё надеялась, что это страшный сон, и утром она проснется, а Павел будет пить кофе и читать новости, как обычно. Но конверт лежал на столе, цифры задолженности горели в глазах, а в ушах стоял голос мужа, спокойный и чужой: "Я хочу защитить свою семью". Выходит, её мать в эту "семью" больше не входила.
Субботнее утро началось с тяжелой тишины. Кира не сомкнула глаз всю ночь, ворочаясь с боку на бок и слушая, как за стеной мирно посапывает Егорка. Павел спал на диване в гостиной, даже не зайдя в спальню. Когда Кира вышла на кухню в восемь утра, он уже сидел одетый за столом и пил черный кофе.
Поедем сейчас или позже? спросил он, не глядя на жену.
Кира налила себе воды, руки дрожали.
Давай попозже. Мама в субботу утром в церковь ходит, она не любит, когда ей мешают.
Павел усмехнулся, но ничего не сказал. Он понимал, что Кира тянет время, надеясь на чудо. Но чуда не случится, и они оба это знали.
К десяти часам они вышли из дома. Егорку оставили с соседкой бабой Ниной, которая давно просила посидеть с мальчиком. Кира всю дорогу молчала, сжимая в руках ремешок сумочки. Павел вел машину сосредоточенно, только желваки ходили на скулах.
Мать Киры, Тамара Павловна, жила в старом районе, в хрущевке, доставшейся ей от родителей. Двор был уставлен ржавыми машинами, у подъезда традиционно сидели бабушки на лавочке. Они проводили машину Павла внимательными взглядами.
Поднимаясь на третий этаж, Кира чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Она достала ключи, но Павел остановил её руку.
Позвони. Пусть открывает как гостьям.
Кира нажала кнопку звонка. За дверью послышался шум, шаги, голос матери, которая кому-то говорила: Сиди, я сама открою, может, соседи.
Дверь распахнулась. Тамара Павловна стояла на пороге в цветастом халате, накрученная на бигуди, пахнущая свежей выпечкой.
Кирочка! Паша! Вот это сюрприз! А я как раз пирожков с капустой напекла. Проходите, проходите скорее!
Она попыталась обнять дочь, но Кира стояла как каменная. Павел молча перешагнул порог, не разуваясь, прошел в комнату. Тамара Павловна нахмурилась, заметив его ботинки на чистом полу.
Паш, ты бы разулся, я ж полы вчера мыла.
Павел развернулся и посмотрел на тещу в упор. Взгляд у него был такой, что Тамара Павловна попятилась.
Здравствуйте, Тамара Павловна. Садитесь. Разговор есть.
Кира зашла следом, закрыла дверь и прислонилась к стене в прихожей, будто искала опору.
Ты чего такой серьезный? Случилось что? Тамара Павловна прошла в комнату, села в кресло, но чувствовалось, что она уже напряглась.
Павел вытащил из внутреннего кармана куртки тот самый конверт и бросил его на журнальный столик перед тещей.
Это вам. Почитайте.
Тамара Павловна надела очки, которые висели у неё на груди на цепочке, и принялась читать. Кира внимательно следила за её лицом. Мать сначала хмурилась, потом округлила глаза, потом всплеснула руками.
Господи Иисусе! Паша, ты что, кредитов набрал? А нам зачем показываешь? Мы люди небогатые, у нас таких денег нет, чтобы тебе помочь.
Павел усмехнулся, но усмешка вышла злой.
Я не брал кредит, Тамара Павловна. Это вы его взяли. На моё имя.
Тишина повисла в комнате такая, что стало слышно, как за окном чирикают воробьи. Тамара Павловна медленно сняла очки, её лицо вытянулось, потом быстро налилось краской.
Ты что, Паша, с ума сошел? Я старая женщина, мне семьдесят скоро, как я могу кредит взять? Да ещё на чужое имя? Ты меня в мошенники записываешь?
Вам пятьдесят пять, не семьдесят. И возраст для мошенничества самый подходящий. Павел говорил спокойно, но от этого спокойствия Кире становилось еще страшнее.
Мама, мы вчера в банк звонили. Номер телефона, на который пришло подтверждение, твой. Вот этот номер. Кира показала матери листок, на котором записала цифры.
Тамара Павловна схватила листок, вгляделась, потом отбросила его в сторону.
Мало ли что там в банке напутали! У них вечно ошибки! Вы бы ещё участковому поверили! Я ничего не знаю, ничего не брала, и не смейте меня обвинять!
Из соседней комнаты послышался шум, и в дверях появился Сережа, брат Киры. Он был в растянутой футболке и тренировочных штанах, лохматый, с опухшим после сна лицом.
Чего шумим с утра пораньше? Мать, пирожки сгорели, что ли? зевнул он, но увидев Павла, сразу напрягся. О, Паша приехал. Здорово.
Здорово, Сережа. Садись, разговор и тебя касается.
Сережа перевел взгляд на мать, та ему едва заметно кивнула. Он прошел, плюхнулся на диван рядом с креслом матери и настороженно уставился на зятя.
Павел коротко пересказал ситуацию. По мере его рассказа Сережа мрачнел, опускал глаза, начинал нервно теребить край футболки.
И что вы от нас хотите? вдруг подал голос Сережа. Мы тут при чем?
Ты вообще молчи! рявкнул на него Павел. Ты, Сережа, у нас главный бизнесмен. Мать мне все уши прожужжала, что ты хочешь свое дело открыть, что тебе деньги нужны. Я давать отказался. И что мы видим? Через полгода всплывает кредит.
Нет! выкрикнула Тамара Павловна. Не смей на Сережу наговаривать! Он тут ни при чем! Это я, если хочешь знать, для себя брала! Здоровье у меня не то, лекарства дорогие, а пенсия копеечная. Вот и решила занять, думала, отдам, когда получше станет.
Павел медленно поднялся с места.
Вы, Тамара Павловна, врете. И врете плохо. Во-первых, на лекарства триста тысяч не нужно. Во-вторых, для оформления кредита нужен был доступ в мой личный кабинет на Госуслугах или в банке. А пароль от него вы могли узнать только тогда, когда я давал вам паспорт прошлым летом. Я тогда разрешил, потому что Кира просила. Доверился. И вот чем это кончилось.
Кира стояла у стены, чувствуя, как ноги становятся ватными. Она переводила взгляд с мужа на мать, с матери на брата. Сережа сидел красный как рак, мать тоже раскраснелась, но держалась.
Доказательства у вас есть? вызывающе спросила Тамара Павловна. Нету доказательств? И не будет. А заявление на меня в полицию подашь, я скажу, что это ты мне денег должен был, что я тебе занимала, а ты не отдавал, вот и придумал кредит. Тебе никто не поверит. Ты мужик здоровый, при деньгах, а я старуха больная.
Павел сжал кулаки так, что костяшки побелели. Кира видела, как он сдерживается, чтобы не сорваться.
Я подам заявление в полицию уже в понедельник. Павел говорил медленно, глядя прямо в глаза теще. Там проведут экспертизу. Проверят, с каких устройств заходили в мой кабинет. Найдут, кому принадлежит номер телефона, на который пришел код. И это будете вы. А потом суд. И знаете, Тамара Павловна, за мошенничество в особо крупном размере, совершенное с использованием электронных средств, знаете какой срок дают? До шести лет. В вашем возрасте это фактически пожизненное.
Сережа вскочил с дивана.
Ты чё, Паша, совсем охренел? Мать в тюрьму засадить хочешь?
А ты не возникай. Павел перевел взгляд на шурина. Ты, Сережа, тоже будешь фигурантом, если выяснится, что деньги пошли тебе. А они пошли тебе, я уверен.
Тамара Павловна вдруг запричитала, схватившись за сердце.
Ой, плохо мне! Давление! Кирочка, доченька, воды принеси! Он же меня убьет, он же меня в гроб загонит!
Кира метнулась было на кухню, но Павел схватил её за руку.
Не надо. Она притворяется. Я видел, как она минуту назад орала на меня, голос был здоровый. Сядь.
Кира замерла, не зная, что делать. Мать продолжала стонать, сползая в кресле. Сережа подскочил к ней, начал махать руками.
Мама, мамочка, не умирай! Паша, идиот, ты довел мать!
Павел смотрел на этот спектакль с холодным презрением. Потом достал телефон, включил камеру и начал снимать.
Снимай, снимай! закричал Сережа. Я тебе этот телефон в задницу засуну!
Тишина. Сережа, замолчи. Голос Тамары Павловны прозвучал неожиданно твердо и спокойно. Она выпрямилась в кресле, стоны прекратились. Она посмотрела на зятя с ненавистью.
Чего ты хочешь, Паша? Денег? Нет у нас денег. Кредит взят, деньги потрачены. Хочешь, чтобы мы по миру пошли? Хочешь мать мою в тюрьму отправить? А ты, Кира? Кира повернулась к матери. Мама, как ты могла? Это же Паша, мой муж. Ты подставила его. Ты подставила нас всех.
Я для семьи старалась! выкрикнула Тамара Павловна. Для тебя и для Сережи! Думаешь, легко мне одной на пенсию? А Сереже нужно было дело открывать, он бы разбогател и нам всем помог! А твой Паша, он же жадный, он бы никогда не дал. Вот и пришлось маленько схитрить.
Схитрить? Кира не верила своим ушам. Ты взяла кредит на чужое имя, это статья! Ты понимаешь?
Ничего не будет. Павел не подаст. Он же не хочет, чтобы его жена из семьи мошенников была. Чтобы на работе узнали, что у него теща в тюрьме. Не подаст. Тамара Павловна смотрела на зятя с вызовом. Она была уверена в своей безнаказанности.
Павел убрал телефон в карман.
Вы ошибаетесь, Тамара Павловна. Подам. И сделаю это завтра же. А с вами, Кира, он посмотрел на жену, я поговорю дома. Один. Поехали.
Он развернулся и пошел к выходу. Кира стояла, не в силах сдвинуться с места.
Кира, иди, догоняй своего хозяина. Тамара Павловна усмехнулась. А подумай, кто тебя растил, кто ночей не спал, кто тебя выучил. А он кто? Чужой мужик. Подумай.
Кира перевела взгляд на мать, на брата, который отводил глаза, на пустой дверной проем, куда только что вышел муж. Она чувствовала, что мир раскололся на две половины, и ей нужно выбрать, на какой из них остаться. Но сил на выбор не было.
Павел хлопнул входной дверью так, что задрожали стены. Кира вздрогнула и, не глядя на мать, выбежала следом.
Обратно ехали молча. Павел вцепился в руль так, будто хотел его раздавить, и смотрел только на дорогу. Кира сидела рядом, комкая в руках край куртки, и не решалась заговорить первой. В голове крутились мамины слова: «Он чужой мужик», «Подумай, кто тебя растил». Сердце разрывалось между привычной любовью к мужу и многолетней привычкой слушаться мать.
Дома их встретила соседка баба Нина с Егоркой на руках. Мальчик увидел родителей, обрадовался, загукал, потянул ручки. Кира хотела взять его, но Павел опередил, аккуратно принял сына от соседки.
Спасибо, Нина Ивановна, – коротко бросил он и ушёл с ребёнком в детскую.
Баба Нина понимающе покачала головой, надела пальто и выскользнула за дверь, не задавая лишних вопросов. Кира осталась одна в прихожей.
Весь день прошёл как в тумане. Павел занимался с Егоркой, кормил его, играл, но с Кирой не разговаривал. Она пыталась помочь на кухне, но он молча отстранял её, делал всё сам. К вечеру, когда Егорка уснул, Павел вышел на кухню, где Кира сидела за столом, уставившись в одну точку.
Нам нужно поговорить, – сказал он, садясь напротив. Голос усталый, но жёсткий.
Кира подняла глаза.
Я завтра утром еду в полицию писать заявление. Если ты хочешь что-то сказать матери – говори сегодня. Завтра будет поздно.
Паш, ну подожди хоть немного. Может, они найдут деньги, отдадут. Мама просто испугалась, она не со зла...
Не со зла? Павел усмехнулся. Она оформила на меня кредит, подделала мою подпись, использовала мои данные. Это не со зла, это с корыстью. И деньги она не найдёт. Ты видела своего братца? Он их уже давно прокутил или в очередной "бизнес" вложил, из которого ничего не выйдет.
Кира молчала, кусая губы.
Я не хочу, чтобы мою семью трясли из-за чужих долгов. Я не хочу, чтобы приставы пришли и описали наше имущество. Я не хочу платить за то, что не брал. Пойми ты наконец!
Он встал и подошёл к окну, повернувшись к ней спиной.
Я понимаю, – тихо сказала Кира. – Но она же моя мать. Если ты её посадишь, я себе этого не прощу.
А если я буду платить? Я себе не прощу, что позволил себя обмануть. И потом это не остановится. Твоя мать поймёт, что на меня можно давить, и будет делать это снова. А Сережа так и будет сидеть у неё на шее и искать лёгких денег.
Павел резко развернулся.
Я предлагаю тебе выбор, Кира. Либо ты со мной, и мы вместе решаем эту проблему законным путём, и я защищаю нас. Либо ты с ними, и тогда... тогда нам не по пути.
Что значит не по пути? Ты хочешь развестись? Кира вскочила, голос сорвался на крик.
Я не хочу. Но и жить с женщиной, которая поддерживает мошенников, я не смогу. Павел говорил спокойно, но каждое слово падало как молот. Я люблю тебя. Но любовь не значит, что я должен терпеть всё. Подумай до завтра.
Он вышел из кухни и закрылся в спальне. Кира слышала, как щёлкнул замок. Впервые за шесть лет брака Павел закрылся от неё. Она опустилась на стул и разрыдалась.
Ночь прошла в кошмарах. Кира то проваливалась в сон, то просыпалась от каждого шороха. Под утро она приняла решение. Она должна поговорить с матерью ещё раз, без Павла. Убедить её признаться, найти деньги, попросить прощения. Может, тогда Павел смягчится.
В воскресенье утром, когда Павел ушёл с Егоркой в парк, Кира оделась и поехала к матери. Она не сказала мужу ни слова, просто ушла, пока его не было.
В квартире матери пахло вчерашними пирожками и табачным дымом. Тамара Павловна сидела на кухне с чашкой чая, Сережа досыпал в своей комнате.
Одна пришла? без твоего цербера? – ядовито спросила мать, увидев Киру.
Мам, нам нужно серьёзно поговорить.
Говори, я слушаю. Тамара Павловна демонстративно отвернулась к окну.
Паша завтра идёт в полицию писать заявление. Если ты не вернёшь деньги или не договоришься с ним, тебя посадят.
Тамара Павловна резко обернулась.
Не запугивай! Не посадят. Не докажет ничего. Скажу, что он сам мне паспорт дал и сказал: «бери, мама, сколько надо». А я и взяла. Подумаешь, кредит.
Мам, это же неправда! Ты же знаешь, что неправда!
А кто докажет? Вы с ним заодно. Свидетелей нет. А я бабка старая, меня пожалеют.
Кира смотрела на мать и не узнавала её. Перед ней сидела чужая, злая, расчётливая женщина. Та, что когда-то жалела её, лечила, водила в школу, исчезла. Осталась только обида и желание выгородить любимого сыночка.
Где деньги, мама? Скажи честно, Сережа их взял?
А тебе какое дело? Ты за своим мужем пошла, богатеньким, а брат родной тебе не нужен? Сережа дело хотел открыть, автомойку. Ему нужно было оборудование купить. А твой Паша жмот, не дал. Вот и пришлось извернуться.
Автомойку? Кира горько усмехнулась. Сережа полгода пьёт и в танчики играет, какая автомойка? Ты сама-то в это веришь?
Не смей на брата наговаривать! взвизгнула мать. Он старается! Он молодец! А ты дрянь неблагодарная!
Из комнаты вышел заспанный Сережа, услышав крики. Он был в трусах и майке, лохматый, с синяками под глазами.
Чего орёте с утра? Мать, успокойся.
Сережа, скажи ей! Скажи, что ты бизнес откроешь! Тамара Павловна схватила сына за руку.
Сережа посмотрел на сестру, потом отвёл глаза.
Кир, ну ты чего наезжаешь? Подумаешь, кредит. Пашка твой зарабатывает хорошо, для него триста тысяч не деньги. Пусть заплатит, и разойдёмся.
Ты с ума сошёл? Это наши деньги, наши! Мы ипотеку платим, у нас ребёнок!
У вас ребёнок, а у меня мать, между прочим, тоже тебя растила! Сережа вдруг разозлился. Ты всегда была любимицей, тебя во всём баловали, а я как бедный родственник! Ничего, сейчас я разбогатею, тогда посмотрим, кто кого.
Кира смотрела на брата и понимала, что говорит с пустотой. Эти двое не слышат её, они живут в своём мире, где Павел – дойная корова, а она – предательница, если не помогает семье.
Мама, последний раз прошу: позвони Паше, признайся, пообещай вернуть деньги. Он, может, не пойдёт в полицию, если вы договоритесь.
Не дождётесь! Тамара Павловна вскочила. Я унижаться перед ним не буду! Пусть катится в свою полицию! Я ему такое там расскажу, что он сам сядет!
Что ты расскажешь? Кира похолодела.
А то, что он меня избивал! Что квартиру отобрать хотел! Что у него любовница есть! Мало ли что бабка скажет, ей поверят!
Кира встала, чувствуя, как дрожат ноги.
Ты... ты совсем совесть потеряла? Это же ложь!
А ты докажи! – мать стояла, уперев руки в бока, и смотрела на дочь с вызовом.
Кира развернулась и выбежала из квартиры, захлопнув дверь. Она бежала по лестнице, не разбирая дороги, выскочила на улицу и только там остановилась, хватая ртом воздух. Надо было ехать домой. Надо было рассказать Паше. Но сил не было никаких.
Она добрела до остановки, села на скамейку и просидела там почти час, глядя на проезжающие машины. Потом всё же села в автобус и поехала к дому.
Когда она открыла дверь своей квартиры, то замерла на пороге. В прихожей стоял её чемодан. Большой, дорожный, с которым они ездили в Сочи. Рядом лежала сумка поменьше. Из приоткрытой двери спальни доносился голос Павла, он разговаривал с Егоркой.
Кира зашла внутрь, закрыла дверь. Павел вышел из спальни, увидел её, остановился. Взгляд у него был усталый и пустой.
Ты собрал мои вещи? спросила Кира, чувствуя, как внутри всё обрывается.
Я собрал вещи для тебя. На случай, если ты решишь остаться с ними. Павел говорил тихо, но твёрдо. Ты была у матери?
Да.
И как? Поговорила?
Она не признается. Она сказала, что оклевещет тебя, скажет, что ты её бил и квартиру отбирал.
Павел усмехнулся, но усмешка вышла кривой.
Я ожидал чего-то такого. Значит, выбор за тобой. Либо ты остаёшься здесь, со мной и сыном, и мы завтра идём в полицию вместе. Либо ты берёшь вещи и уходишь к ним. Но если уйдёшь, обратного пути не будет.
Кира смотрела на чемодан, на мужа, из-за двери доносился лепет Егорки. Она вспомнила злое лицо матери, наглую ухмылку брата. И рядом с этим – Павла, который всегда был надёжным, заботливым, который ни разу её не обидел. Как можно выбирать между ними?
Паш, я не могу... прошептала она. Я не могу предать мать. Она же мне мать.
А я кто? тихо спросил Павел. Я тебе никто? Егорка тебе никто?
Ты всё понимаешь не так...
Я всё понимаю правильно, Кира. Ты выбираешь их. Даже сейчас, когда они нас подставили, когда они врут и не раскаиваются, ты всё равно на их стороне. Павел подошёл к чемодану, взялся за ручку. Тогда тебе действительно лучше уйти. Сейчас. Я не хочу, чтобы Егорка видел скандалы.
Он пододвинул чемодан к ней. Кира стояла как вкопанная, не в силах пошевелиться. Всё внутри кричало: «Не уходи! Это твой дом!» Но долг перед матерью, привычка жалеть её, чувство вины, которое та вдалбливала годами, толкали в спину.
Я... я не знаю, что делать.
Решай. Но быстро. Павел посмотрел на часы. У тебя пять минут.
Из детской раздался плач. Егорка проснулся и звал маму. Кира рванулась было к двери, но Павел остановил её рукой.
Не надо. Я сам. Если ты уходишь, не надо рвать ему сердце. Иди. Сейчас.
Он вошёл в детскую и закрыл дверь. Кира осталась в прихожей одна, рядом с чемоданом. Плач Егорки становился громче, но дверь не открывалась. Она представила, как Павел успокаивает сына, как тот тянет ручки к маме, а мамы нет. И что-то внутри неё оборвалось.
Она толкнула дверь в детскую, но та была заперта.
Паша, открой! Я хочу к сыну!
Голос из-за двери был глухим:
Ты сама решила, Кира. Иди. Я не пущу.
Кира била кулаками в дверь, но та не поддавалась. Егорка плакал навзрыд. А потом плач стих, видимо, Павел взял его на руки, укачал. Кира сползла по стене на пол и зарыдала.
Не знаю, сколько она просидела так. Может, час, может, два. В какой-то момент дверь в детскую приоткрылась, вышел Павел, тихо прикрыл за собой. В руках у него был конверт.
Здесь пять тысяч. На первое время. Остальное заберёшь, когда устроишься. Но сейчас уходи. Я серьёзно.
Он протянул ей конверт. Кира взяла его дрожащей рукой.
Паш, прости...
Не надо. Иди.
Она поднялась, взяла чемодан, сумку, открыла входную дверь. На пороге обернулась. Павел стоял в коридоре и смотрел на неё. В глазах у него была такая боль, что Кира едва снова не разрыдалась. Но она перешагнула порог, и дверь за ней закрылась.
В подъезде было тихо и темно. Кира спускалась по лестнице, волоча чемодан, и не понимала, как жить дальше. Она только что потеряла мужа, дом и, возможно, сына. И всё ради чего? Ради матери, которая через час скажет ей: «Ну вот, правильно сделала, что ушла от этого жмота».
Чемодан громыхал по ступенькам, и этот звук отдавался эхом в пустой лестничной клетке, как похоронный марш по её прежней жизни.
Кира стояла с чемоданом посреди захламлённой прихожей материнской квартиры и чувствовала, как реальность уходит из-под ног. Тамара Павловна вышла из кухни, вытирая руки о фартук, и уставилась на дочь с неподдельным изумлением.
Это что ещё такое? Ты чего с вещами?
Мама, меня Паша выгнал. Кира произнесла это и сама не поверила своим словам. Сказала и тут же почувствовала, как к горлу подкатывает ком.
Выгнал? Тамара Павловна округлила глаза, но в них мелькнуло что-то странное. То ли злорадство, то ли удовлетворение. Ну я же говорила! Я же говорила, что он козёл! А ты не слушала мать, за своего принципиального выскочила, квартиру его ишачила, а он тебя под зад коленом!
Мам, не надо, пожалуйста. Кира прислонилась к стене, чувствуя, что ноги не держат. Можно я пройду? Я очень устала.
Проходи, проходи, конечно. Тамара Павловна посторонилась, но взгляд её оставался цепким и холодным. В комнату иди, Сережа там, но ничего, потеснитесь.
Кира прошла в зал. Сережа сидел на диване, уставившись в телевизор, где шла какая-то старая комедия. Увидев сестру с чемоданом, он присвистнул.
Ого, какие люди! И надолго к нам?
Не знаю, Серёж. Наверное, надолго.
Сережа хмыкнул и снова уткнулся в телевизор. Ему не было никакого дела до сестры. Кира поставила чемодан у стены и опустилась на продавленный стул возле окна. Комната выглядела так же убого, как и всегда: старый диван, на котором спал Сережа, облезлый шкаф, телевизор с разбитым углом экрана, заклеенным скотчем, горы немытой посуды на столе. Запах стоял тяжёлый, спёртый.
Ты бы поела, дочка. Тамара Павловна зашла следом и поставила перед Кирой тарелку с остывшей картошкой и котлетой. Вон, вчерашнее осталось, съешь.
Кира посмотрела на еду. Ей кусок в горло не лез, но она понимала, что надо поесть, иначе сил не будет. Она взяла вилку, поковыряла картошку, отправила в рот маленький кусочек. Еда показалась безвкусной, как трава.
Паша хоть денег дал? вдруг спросила мать, присаживаясь напротив.
Дал. Пять тысяч.
Пять? Тамара Павловна фыркнула. Пять тысяч! А чемодан твой видел? Добротный, дорогой. И квартира у него, и машина, а жене родной пять тысяч отвалил! Жлоб.
Мам, он не обязан был давать. Я сама ушла.
Сама? Тебя выгнали, ты что, не понимаешь? Выгнали, как собаку! Тамара Павловна повысила голос. А ты ещё его защищаешь! Скажи спасибо, что у тебя мать есть, что приютила. А он пусть теперь знает, как с нашими поступать.
Кира промолчала. У неё не было сил спорить. Она доела картошку, вымыла за собой тарелку и вернулась в комнату. Сережа к тому времени перебрался на кухню курить в форточку. Кира легла на его место на диване, свернувшись калачиком, и провалилась в тяжёлый, беспокойный сон.
Проснулась она от того, что кто-то дёргал её за плечо. Открыла глаза и увидела над собой мать.
Вставай, дочка, дело есть. Весь день спать будешь?
Кира села, огляделась. За окном уже темнело. Она проспала несколько часов. Тело ломило, голова гудела.
Сколько времени?
Семь вечера. Вставай, поговорить надо.
Кира поднялась, прошла на кухню. Мать сидела за столом, перед ней лежал листок бумаги и ручка.
Садись, пиши заявление.
Какое заявление?
На этого гада, на Пашу твоего. На алименты. Ты теперь без работы, с ребёнком тебе не дают видеться. Пиши заявление в суд, пусть платит алименты на Егорку и на тебя, пока ты в декрете.
Мам, Егорке три года, я уже не в декрете. И Паша не отказывается от сына, он просто... он не пускает меня пока.
Не пускает? А ты что, скотина, терпишь? Тамара Павловна стукнула ладонью по столу. Ты мать или кто? Пиши заявление! Заставим его раскошелиться. А там и на раздел имущества подадим. Квартира у него хорошая, машина. Половина твоя по закону.
Кира смотрела на мать и не верила своим ушам.
Мам, квартира его, он её до брака купил. И машина на нём. Я не имею права на половину.
А ты врежь! Тамара Павловна даже покраснела от злости. В суде всё докажут! Ты там жила, ремонт делала, значит, вкладывалась. Найми адвоката, он всё оформит.
Кира отрицательно покачала головой.
Я не буду этого делать. Паша не заслужил.
Не заслужил? Не заслужил? Мать вскочила, глаза её горели ненавистью. А мы, значит, заслужили? Ты посмотри на себя! Ты где? У матери живёшь, на шее сидишь, жрёшь мою еду, а заступиться за родную кровь не хочешь! Из-за тебя, между прочим, у нас теперь такие проблемы! Если бы ты мужа нормального выбрала, а не этого жмота, мы бы сейчас не парились!
Кира встала, чувствуя, как внутри закипает ответная злость.
Это я выбрала? А кто меня за него замуж толкал? Ты же сама кричала: «Хороший парень, с квартирой, с работой, лови, пока не уплыл»! Я тебя послушала, вышла. А теперь он плохой, потому что не дал тебе денег на Сережку?
Не смей на брата наговаривать! Мать замахнулась, но Кира перехватила её руку.
Не смей меня бить. Я уже не маленькая.
Тамара Павловна отдёрнула руку, тяжело дыша.
Убирайся с моей кухни. Иди в комнату и сиди там. Завтра поговорим, когда поумнеешь.
Кира вышла, не сказав ни слова. Она прошла в комнату, легла на диван и уставилась в потолок. В голове была пустота. Только звон в ушах и чувство, что она попала в ад.
Следующие дни слились в одну серую, бесконечную полосу. Кира пыталась найти работу. Она обзванивала объявления, ходила на собеседования, но везде её встречали вопросами: «А почему перерыв в трудовой? А кто с ребёнком? А готовы ли вы работать по вечерам?». Она не готова была. Ей нужно было днём, потому что вечером она боялась возвращаться в квартиру матери.
Тамара Павловна с каждым днём становилась всё злее. Она пилила Киру за каждый кусок хлеба, за свет, за воду, за то, что она заняла Сережино место на диване. Сережа и сам был не рад сестре. Он стал ещё более раздражительным, часто уходил из дома и возвращался поздно ночью, иногда пьяный. От него пахло дешёвым алкоголем и табаком.
Кира пыталась созвониться с Павлом. Она звонила раз пять, но он либо не брал трубку, либо сбрасывал вызов. Потом прислал смс: «Не звони. Егорка пока не готов. Я тоже. Когда решу, что можно встретиться, напишу». Кира плакала над телефоном, но поделать ничего не могла.
Однажды, примерно через две недели после её возвращения, в квартире раздался звонок в дверь. Звонок был настойчивый, долгий, не прекращался. Тамара Павловна выглянула в глазок и побледнела.
Кира, не открывай! Это они! прошептала мать, пятясь от двери.
Кто они? Кира подошла к двери и тоже посмотрела в глазок. На лестничной клетке стояли двое мужчин крепкого телосложения в чёрных куртках. Один из них снова нажал кнопку звонка и не отпускал её.
Откройте, Тамара Павловна, мы знаем, что вы дома! – раздался громкий голос. Долги надо отдавать!
Сережа, который в этот момент как раз вышел из комнаты, услышал голоса и метнулся назад, в свою нору.
Мать, не открывай, скажи, что нас нет! зашипел он из-за двери.
Кира смотрела на мать, на брата и вдруг почувствовала, как её захлёстывает волна ледяного спокойствия. Вот оно. То, чего она боялась всё это время.
Открывайте, – сказала она тихо. – Спрятаться не получится.
Ты что, с ума сошла? Тамара Павловна схватила дочь за руку.
Кира выдернула руку и подошла к двери. Повернула замок, открыла. Мужчины в куртках вошли, не спрашивая разрешения. Их было двое, оба лет по тридцать, с холодными глазами.
Тамара Павловна? спросил тот, что был повыше.
Я... я... залепетала мать.
Она самая, – ответил за неё второй, заметив её испуг. – Мы представляем коллекторское агентство. У вас просроченная задолженность по кредитному договору, оформленному на имя Соболева Павла Алексеевича. Поскольку заёмщик подал заявление о мошенничестве, мы вынуждены обратиться непосредственно к вам, как к лицу, которое, предположительно, воспользовалось чужими данными.
Я ничего не знаю! Я не брала! Тамара Павловна замахала руками, пятясь в комнату.
Не брали, а деньги получили? – усмехнулся второй коллектор. – Нам всё равно, кто брал. Нам нужно, чтобы долг был погашен. Сумма с процентами и пенями на сегодняшний день составляет триста сорок семь тысяч рублей.
Откуда такие цифры? выкрикнула Тамара Павловна. Было триста!
Было, – согласился высокий. – Но вы не платили, проценты капают, штрафы идут. Если не заплатите в ближайшее время, мы подадим в суд, и тогда уже приставы опишут имущество.
Какое имущество? У меня ничего нет! Тамара Павловна обвела руками комнату. Старый хлам один!
А это мы сейчас проверим. Второй коллектор прошёл в комнату, оглядел обстановку, заглянул на кухню. Телевизор, холодильник, стиральная машина – всё это имущество, которое может быть описано и продано с торгов.
Серёжа! Мать закричала. Сделай что-нибудь!
Но Сережа, забившийся в угол своей комнаты, даже не шелохнулся. Он боялся высунуть нос. Кира стояла у двери и смотрела на этот цирк. Ей было стыдно. Стыдно перед этими чужими людьми, которые вынуждены приходить в такую квартиру и требовать деньги. Стыдно за мать, которая тряслась сейчас перед ними, хотя сама была виновата. Стыдно за брата, который прятался, как трусливый зверёк.
Я могу поговорить с мужем, – вдруг сказала Кира. Голос прозвучал неожиданно твёрдо. Он заявил о мошенничестве. Если он отзовёт заявление, может быть, удастся договориться с банком.
Коллекторы переглянулись.
А вы кто? спросил высокий.
Я его жена. И её дочь. Кира кивнула на мать.
О, семейный подряд, – усмехнулся второй. – Ну, пробуйте. Только быстро. У вас неделя. Если за это время долг не будет погашен или не будет достигнута договорённость с банком, мы начнём процедуру взыскания через суд. И тогда уже не обижайтесь.
Они развернулись и вышли, громко хлопнув дверью. В квартире повисла тишина, нарушаемая только всхлипываниями Тамары Павловны.
Убили! Убили старуху! причитала она, хватаясь то за сердце, то за голову. Кирка, ты видела? Они же меня убьют!
Кира смотрела на мать и не чувствовала ни жалости, ни сострадания. Только усталость и пустоту.
Ты сама виновата, мама. Я тебя предупреждала.
Ах ты, дрянь! Ты ещё смеешь меня обвинять? Мать вдруг перестала причитать, глаза её сузились, стали злыми. Это из-за тебя всё! Если бы ты не вышла за этого гада, если бы ты могла его уговорить, ничего бы не было! Это ты, ты во всём виновата!
Из комнаты вышел Сережа, бледный, но уже осмелевший после ухода коллекторов.
Чё встали? Надо что-то делать. Кир, звони своему Пашке, договаривайся. Пусть забирает заявление. А то менты придут, нас всех заметают.
Кира посмотрела на брата. Его наглость и трусость, перемешанные в равных пропорциях, вызывали тошноту.
Ты деньги брал, ты и решай, – ответила она.
Я? А я тут при чём? Я ничего не знаю! Мать, скажи ей! Сережа заметался по комнате.
Мать молчала, но её молчание было красноречивее любых слов. Кира вдруг поняла, что она здесь чужая. Для матери она не дочь, а средство решения проблем. Для брата – пустое место. И только Павел и Егорка были её настоящей семьёй. Той, которую она потеряла.
Я пойду прогуляюсь, – сказала Кира и, не дожидаясь ответа, вышла из квартиры.
Она спустилась во двор, села на лавочку. Было холодно, но она не замечала. Достала телефон, нашла номер Павла. Долго смотрела на экран, потом набрала сообщение: «Паш, можно мне увидеть Егорку? Хотя бы на час. Я очень скучаю. И нам нужно поговорить. Приехали коллекторы. Требуют деньги. Прости меня за всё».
Она отправила и замерла, глядя на экран. Ответ пришёл через пять минут. Короткий: «В субботу в 12.00 в парке у фонтана. Приходи одна».
Кира выдохнула. Она увидит сына. Это было единственное, что держало её на плаву. А дальше... дальше видно будет. Она поднялась с лавочки и побрела обратно в квартиру, где её ждали мать с братом, которые уже наверняка придумывали новый план, как использовать её в своих целях.
До субботы оставалось четыре дня. Четыре бесконечных дня, которые тянулись для Киры словно резиновые. Она считала часы, каждое утро отмечала в календаре на телефоне очередной прожитый день и молилась только об одном: чтобы ничего не случилось и встреча состоялась.
Но в квартире матери эти четыре дня превратились в настоящий ад. После визита коллекторов Тамара Павловна словно с цепи сорвалась. Она пилила Киру с утра до ночи, требуя, чтобы та немедленно позвонила Павлу и заставила его забрать заявление из полиции. Кира отмалчивалась, говорила, что уже договорилась о встрече, что нужно подождать до субботы. Но мать не унималась.
Ты что, не понимаешь, дура? Они же придут и всё вынесут! Телевизор мой вынесут, холодильник! А Сереже где спать? На полу?
Мам, я всё решу в субботу. Потерпи немного.
Потерпи! Она говорит потерпи! Тамара Павловна всплескивала руками и обращалась к невидимой аудитории. Вы слышали? У неё муж богатый, а она тут с нами мается, терпеть заставляет!
Кира научилась не реагировать. Она уходила в себя, включала внутренний режим тишины и пережидала истерики матери. Хуже было с Сережей. Брат, напуганный коллекторами не меньше матери, запил по-чёрному. Он пропадал где-то целыми днями, приходил поздно ночью пьяный, шатался по квартире, гремел посудой, будил всех. А однажды привёл с собой двух таких же опухших друзей, и они курили прямо в комнате, не открывая окна. Кира тогда не выдержала, выгнала их. Сережа набросился на неё с кулаками, но Кира увернулась, и он, потеряв равновесие, грохнулся на пол. Мать вбежала на шум и вместо того, чтобы успокоить сына, накинулась на Киру.
Ты что делаешь? Это брат твой! Ты его убить хочешь?
Я? Он сам пьяный, мать! Он друзей привёл, они тут дым коромыслом! Егорку бы сюда привела, ты бы обрадовалась?
Не привела бы, потому что ты своего ребёнка бросила! выкрикнула мать. Ушла от мужа, а сына бросила! Какая ты мать после этого?
Эти слова попали прямо в сердце. Кира молча собрала вещи и ушла ночевать к подруге, с которой не общалась несколько лет. Подруга, Наташка, жила в соседнем районе, удивилась нежданной гостье, но пустила. Кира просидела у неё до утра, пила чай, плакала и рассказывала всё. Наташка слушала, качала головой и в конце сказала:
Кир, ты как хочешь, а мать твоя та ещё гадина. Прости, конечно, но это правда. И братец твой такой же. Ты себя береги. А Пашка твой, он мужик правильный. Я, если честно, на его стороне.
Кира не стала спорить. Она и сама всё больше склонялась к тому, что права Наташка. Но признаться себе в этом было страшно. Это значило признать, что вся её предыдущая жизнь, её любовь к матери, её жертвы – всё было зря. Что она сама во всём виновата.
Утром она вернулась к матери. Дома было тихо. Сережа спал, мать сидела на кухне с опухшим лицом. Увидев Киру, она не стала ничего говорить, только подвинула к ней тарелку с кашей. Кира села, молча поела. Они не разговаривали. Это было похоже на перемирие, но хрупкое, как тонкий лёд.
Наконец наступила суббота. Кира встала в семь утра, хотя встреча была назначена только на двенадцать. Она перестирала и перегладила единственные приличные джинсы и свитер, которые у неё остались, долго крутилась перед маленьким зеркалом в прихожей, пытаясь привести себя в порядок. За две недели жизни у матери она похудела, под глазами залегли тени, кожа стала серой. Но она надеялась, что Павел не обратит внимания на внешность, что главное – это Егорка.
Мать, увидев её сборы, ядовито поинтересовалась:
Красишься? К мужику собралась? Думаешь, размалюешься, он тебя назад примет?
Я к сыну иду, мама. Просто к сыну.
Ага, рассказывай. Тамара Павловна фыркнула, но больше ничего не сказала. Она боялась, что если сейчас перегнёт палку, Кира вообще ничего не станет делать, и тогда коллекторы точно придут снова.
Кира вышла из дома за два часа до назначенного времени. Она не хотела опаздывать, боялась, что Павел уйдёт. Доехала на автобусе до центра, пересела на трамвай и к половине двенадцатого уже была в парке. Фонтан, возле которого они условились встретиться, не работал – было слишком холодно, вода замёрзла. Вокруг стояли скамейки, на них сидели редкие прохожие с детьми.
Кира нашла свободную скамейку, села, вцепилась замёрзшими пальцами в край куртки и стала ждать. Сердце колотилось где-то в горле. Каждую минуту она смотрела на часы, каждую минуту оглядывалась по сторонам. А вдруг не придёт? Вдруг передумал? Вдруг что-то случилось с Егоркой?
Без пяти двенадцать она увидела их. Павел шёл со стороны входа, в тёмно-синей куртке, с Егоркой на плечах. Мальчик был в смешном пуховике с капюшоном, из-под которого торчали только розовые щёки и любопытные глаза. Кира вскочила, чуть не упала, рванула к ним, но на полпути остановилась. Павел подошёл ближе, аккуратно снял сына с плеч и поставил на землю, держа за руку.
Кира смотрела на Егорку и не верила своим глазам. Ребёнок за две недели, показавшиеся ей вечностью, стал казаться чуть-чуть другим, чуть-чуть повзрослевшим. Она присела на корточки, раскинула руки.
Егорка! Солнышко моё! Иди к маме!
Мальчик посмотрел на отца, тот кивнул, и Егорка, смешно перебирая ножками в толстых зимних штанах, побежал к матери. Кира схватила его, прижала к себе, вдохнула родной запах детского шампуня и чего-то ещё, папиного, домашнего. Слёзы хлынули сами собой, она не могла их остановить.
Мама, не плачь, – вдруг сказал Егорка серьёзным голосом и вытер её щёку варежкой. – Пойдём гулять?
Пойдём, родной, пойдём, – сквозь слёзы засмеялась Кира.
Павел стоял в стороне, не вмешиваясь. Он выглядел уставшим, но спокойным. Кира поднялась, взяла сына за руку, и они втроём пошли по аллее. Несколько минут шли молча. Потом Павел заговорил первым.
Как ты? Как там у матери?
Кира покачала головой.
Плохо, Паш. Очень плохо. Коллекторы приходили, требуют триста сорок семь тысяч. Мать в истерике, Сережа пьёт. Я не знаю, что делать.
Павел слушал, не перебивая, смотрел прямо перед собой. Егорка тем временем нашёл палку и старательно сгребал ей листья в кучу.
Я заявление в полицию написал в тот же понедельник, как ты ушла, – сказал Павел. – Дело возбудили, идёт проверка. Назначили почерковедческую экспертизу. Если докажут, что подпись не моя, а твоей матери, ей грозит уголовная ответственность.
Кира остановилась.
Паш, она не переживёт тюрьмы. У неё сердце больное.
А я переживу триста тысяч долга? Павел повернулся к ней. Кира, пойми, я не хочу её сажать. Я хочу, чтобы она ответила за то, что сделала. Чтобы поняла, что так нельзя. Если она сейчас отделается лёгким испугом, она снова сядет мне на шею. И Сережа сядет. И конца этому не будет.
Что же делать? Кира чувствовала, как земля уходит из-под ног.
Я готов забрать заявление, – вдруг сказал Павел. – Но при одном условии.
Кира замерла.
При каком?
Она должна вернуть деньги. Полностью. Или хотя бы часть. И написать расписку, что обязуется выплатить остальное. И извиниться. Передо мной и перед тобой. Публично. При свидетелях.
Кира молчала, обдумывая его слова. Это было невозможно. У матери не было таких денег. Сережа тем более не отдаст. Но другого выхода не было.
Я попробую с ней поговорить, – тихо сказала Кира.
Мама, смотри, какая палка! – закричал Егорка, подбегая к ним. Он размахивал корягой размером с него самого. – Это меч!
Кира улыбнулась, погладила сына по голове.
Красивый меч, молодец.
Павел тоже улыбнулся, впервые за весь разговор. Они дошли до детской площадки, Егорка убежал кататься с горки. Кира и Павел сели на скамейку, наблюдая за сыном.
Я скучаю, – вдруг сказала Кира, не глядя на мужа. – По вам обоим. По дому. Я дура, что ушла тогда.
Павел молчал долго, потом ответил:
Я тоже скучаю. Но я не могу жить так, чтобы за моей спиной решались такие вопросы. Понимаешь? Я не враг твоей матери, но и не кошелёк. Я хочу, чтобы моя семья была в безопасности.
Я понимаю, – кивнула Кира. – Я всё понимаю теперь. Просто мне нужно было время, чтобы это осознать.
Время у тебя есть. Но не очень много, – Павел посмотрел на часы. – Через час мне нужно увозить Егорку домой, кормить обедом и укладывать спать. А тебе нужно решать с матерью. Если она согласится на мои условия, я завтра же пойду в полицию и напишу, что претензий не имею, ущерб возмещён. Если нет – пусть пеняет на себя.
Кира кивнула. Она смотрела, как Егорка съезжает с горки, как смеётся, раскинув руки. Сердце сжималось от мысли, что через час она снова останется одна, без них.
Паш, а можно я буду видеться с ним? Хотя бы раз в неделю?
Можно, – ответил Павел. – Если ты наладишь свою жизнь. Найдёшь работу, снимешь жильё, перестанешь быть заложницей матери. Тогда можно будет договариваться о нормальных встречах. Пока ты живёшь у неё и зависишь от неё, я не могу быть уверен, что это безопасно для Егорки.
Я всё сделаю, – горячо заверила Кира. – Я найду работу, я сниму комнату. Я выберусь оттуда.
Посмотрим, – Павел не стал обещать, но в его голосе Кира услышала нотку надежды.
Час пролетел как одно мгновение. Егорка наигрался, устал, начал капризничать, проситься на ручки. Павел взял его, закутал в шарф.
Нам пора, – сказал он. – Ты как, доберёшься?
Доберусь, – Кира кивнула. – Паш, спасибо тебе. За встречу. За всё.
Не за что. Это твой сын. Ты имеешь право его видеть. Павел помолчал. Если что-то срочное, звони. Не пропадай.
Он развернулся и пошёл к выходу из парка. Егорка махал ей рукой с папиных плеч, что-то кричал, но ветер уносил слова. Кира стояла и смотрела им вслед, пока они не скрылись за деревьями. Потом медленно побрела к остановке.
В автобусе её трясло. Не от холода, от переполнявших эмоций. Она увидела сына, поговорила с мужем, у неё появился план. Впервые за долгое время она знала, что делать дальше. Уговорить мать. Найти работу. Съехать. Вернуться к нормальной жизни. Ради Егорки. Ради себя.
Она зашла в квартиру матери уже вечером, около шести. В доме было темно, только на кухне горел свет. Кира прошла туда и замерла на пороге. За столом сидела мать, бледная, с красными глазами. Перед ней лежал какой-то листок.
Мама, что случилось? Кира подошла ближе.
Сережа уехал, – глухо сказала Тамара Павловна. – Собрал вещи и уехал. Сказал, что в другой город, к друзьям, что здесь ему делать нечего. Денег мне оставил тысячу рублей. Сказал, что больше не вернётся.
Кира взяла листок. Это была короткая записка, написанная кривым почерком: «Мам, прости, так надо. Я вернусь, когда разрулю все дела. Не ищи меня. Целую, Серёжа».
Кира положила записку на стол и села напротив матери. Тамара Павловна вдруг разрыдалась, закрыв лицо руками.
Он бросил меня! Сын бросил! А я для него всё! Я из-за него в это ввязалась, я для него старалась! А он сбежал, как крыса!
Кира смотрела на мать и не знала, что чувствовать. Жалость? Злорадство? Пустоту? Наверное, всё вместе.
Мам, я сегодня говорила с Павлом, – начала Кира. – Он готов забрать заявление, если мы вернём деньги. Хотя бы часть. И если ты извинишься.
Тамара Павловна перестала плакать и подняла на дочь заплаканные глаза.
Извиниться? Я перед ним извиняться? Да ни за что!
Мам, у нас нет выбора. Сережа сбежал, денег нет, коллекторы скоро опять придут. Если Паша не заберёт заявление, тебя посадят. Ты хочешь в тюрьму?
Тамара Павловна молчала, только губы её дрожали. Кира видела, как в ней борется гордость и страх. Страх, судя по всему, побеждал.
Сколько денег он хочет? – спросила она наконец.
Вернуть всё, что взято. Триста тысяч. Или хотя бы часть, а на остальное расписку.
Где я возьму триста тысяч? Мать всплеснула руками. У меня ничего нет! Квартира эта старая, я её продать не могу, жить негде!
Продай, – жёстко сказала Кира. – Продай квартиру, купи комнату или живи пока со мной, когда я сниму жильё. Но долг надо отдавать. Это твой долг, мама. Ты его сделала.
Тамара Павловна посмотрела на дочь с таким выражением, будто видела её впервые.
Ты что, совсем озверела? Это квартира моих родителей! Я здесь всю жизнь прожила!
А Сережа где? Его здесь нет. И не будет. Он тебя бросил. А я пытаюсь тебя спасти. Выбирай, мама. Квартира или свобода.
Тамара Павловна долго молчала, потом тяжело поднялась и пошла в свою комнату. У двери остановилась.
Я подумаю. Завтра скажу.
Она ушла, закрыв за собой дверь. Кира осталась одна на кухне. Она смотрела в тёмное окно, за которым мерцали огни чужого города, и чувствовала, что внутри у неё что-то изменилось. Она больше не была маленькой девочкой, которая боится маминого гнева. Она стала взрослой. И теперь от её взрослого решения зависела жизнь матери.
Ночью Кира почти не спала. Прислушивалась к звукам из маминой комнаты. Там было тихо. Под утро она задремала и проснулась от того, что кто-то тряс её за плечо. Над ней стояла мать, одетая, с сумкой в руках.
Вставай, дочка. Поехали.
Куда, мама?
В банк. И к твоему Павлу. Я согласна. Продам квартиру. Пусть только заявление заберёт.
Кира села на кровати, не веря своим ушам. Неужели мать одумалась? Неужели это конец кошмару?
Ты серьёзно, мама?
Серьёзнее некуда. Тамара Павловна вздохнула. Я всю ночь думала. Сережка сбежал, ты одна осталась. Значит, так тому и быть. Пойдём, пока я не передумала.
Кира вскочила, быстро оделась. Внутри загорелась надежда. Может быть, всё наладится. Может быть, они с Павлом смогут начать всё сначала. Может быть, мать наконец поймёт, что семья – это не деньги и не манипуляции, а любовь и поддержка.
Они вышли из дома ранним воскресным утром, когда город только просыпался. Кира держала мать под руку, и впервые за долгое время между ними не было напряжения. Была только надежда. Хрупкая, как первый утренний луч солнца, пробивающийся сквозь тучи.
Воскресное утро выдалось морозным и солнечным. Кира и Тамара Павловна вышли из дома и направились к остановке. Мать всю дорогу молчала, только крепче сжимала ручку своей старой сумки. Кира тоже не решалась заговорить, боялась спугнуть эту хрупкую решимость.
Они доехали до центра, пересели на троллейбус и через полчаса были уже в районе, где жили Кира с Павлом. Кира смотрела на знакомые улицы, дома, деревья и чувствовала, как сердце начинает биться быстрее. Дом, в котором она прожила шесть лет, показался вдруг чужим и далёким.
Павел открыл дверь не сразу. Кира позвонила три раза, прежде чем за дверью послышались шаги. Он выглядел удивлённым, увидев их обеих на пороге.
Кира? Тамара Павловна? Что-то случилось?
Можно войти? спросила Кира. Нам поговорить нужно.
Павел посторонился, пропуская их в прихожую. Из комнаты доносился голос телевизора, видимо, Егорка смотрел мультики. Кира разулась, мать последовала её примеру. Павел провёл их на кухню, жестом предложил садиться.
Чай будете? спросил он скорее из вежливости.
Не надо, Паша, спасибо, – ответила Тамара Павловна. Голос у неё был тихий, непривычно смиренный. Мы по делу.
Павел сел напротив, сложил руки на столе и приготовился слушать. Кира переглянулась с матерью, и та заговорила первой.
Паша, я пришла извиниться. Перед тобой и перед Кирой. Я поступила плохо, неправильно. Взяла кредит на твоё имя, думала, что смогу отдать, что Сережа поможет. А он... он уехал. Бросил меня. И я поняла, что осталась одна. Только Кира у меня есть. И вы с Егоркой.
Тамара Павловна говорила сбивчиво, то и дело вытирая платком глаза. Павел слушал молча, не перебивая, только желваки на скулах ходили.
Я готова продать квартиру, – продолжала мать. – Все деньги отдам в счёт долга. Ты только заявление забери, чтобы меня не посадили. Я старая уже, мне тюрьмы не пережить.
Павел тяжело вздохнул, провёл ладонью по лицу.
Тамара Павловна, я не хочу вас сажать. Я просто хотел, чтобы вы поняли, что так нельзя. Что нельзя пользоваться людьми, которые вам доверяют. Кира моя жена, я её люблю. И ради неё я готов пойти навстречу.
Он встал, подошёл к окну, помолчал, глядя на улицу, потом повернулся.
Я уже говорил Кире: если вы вернёте деньги, я заберу заявление. Но у меня есть ещё одно условие.
Какое? насторожилась Тамара Павловна.
Вы больше никогда не будете вмешиваться в нашу жизнь. Ни в мою, ни в Кирину, ни в жизнь Егорки. Мы сами будем решать, как нам жить, как воспитывать сына, как тратить деньги. Если вам нужна будет помощь – мы поможем, но в рамках разумного. Но никаких манипуляций, никаких кредитов, никаких Серёж на нашей шее. Вы меня понимаете?
Тамара Павловна опустила голову.
Понимаю, Паша. Всё понимаю. Я дура была, что на Сережу понадеялась. Думала, сын, родная кровь, не подведёт. А он подвёл. А ты чужой, а помог. Прости меня, если можешь.
Она встала и поклонилась Павлу в пояс. Кира смотрела на это и не верила своим глазам. Мать, всегда гордая, всегда уверенная в своей правоте, стояла согнувшись перед зятем.
Павел шагнул к ней, поднял за плечи.
Не надо, Тамара Павловна. Садитесь. Давайте лучше подумаем, как нам теперь быть.
Они сели за стол, и Павел достал лист бумаги, ручку.
Значит, так. Я завтра с утра иду в полицию и пишу заявление, что претензий не имею, ущерб возмещён. Но для этого мне нужно, чтобы вы подтвердили, что готовы возместить ущерб. Давайте составим расписку. Вы обязуетесь продать квартиру и выплатить мне триста сорок семь тысяч рублей. Я, со своей стороны, обязуюсь не иметь к вам претензий.
Тамара Павловна кивнула.
Я согласна. Пиши.
Павел быстро набросал текст расписки, дал прочитать матери, потом Кире. Тамара Павловна дрожащей рукой поставила подпись.
Вот и всё, – сказал Павел, убирая листок в ящик стола. – Теперь нужно решить, как продавать квартиру. Это быстро не делается, но я могу пока поговорить с банком, чтобы они заморозили проценты, если я отзову заявление.
А можно я пока у тебя поживу? вдруг спросила Тамара Павловна. Квартиру продавать надо, а жить где-то надо. Я не насовсем, только пока не продам.
Павел и Кира переглянулись. Кира видела, как напряглось лицо мужа, но он сдержался.
Тамара Павловна, я понимаю, вам негде жить, но у нас тут одна комната, Егорка маленький... Не знаю, будет ли удобно.
Я на кухне могу, на раскладушке, – быстро сказала мать. – Я места много не займу, готовить буду, за Егоркой смотреть. Вы же на работу ходите, а я дома. Помогу чем смогу.
Кира смотрела на мать и видела, как та старается, как хочет загладить вину. Но внутри всё сжималось от страха. А вдруг это снова манипуляция? Вдруг она опять начнёт командовать, лезть не в свои дела?
Паш, я не знаю, – тихо сказала Кира. – Давай подумаем.
Павел посмотрел на неё, потом на тещу. Взгляд у него был усталый, но уже не злой.
Ладно, – сказал он неожиданно. – Оставайтесь пока. Но с условием: вы слушаетесь Киру. Она хозяйка в доме. Если она говорит нельзя – значит нельзя. Если она просит не лезть к Егорке – не лезете. Договорились?
Договорились, Пашенька, договорились, – закивала Тамара Павловна. Спасибо тебе, родной. Век не забуду.
Кира выдохнула. Наверное, это был единственный правильный выход. Мать останется под присмотром, поможет с ребёнком, а заодно и сама будет видеть, как живёт нормальная семья. Может, чему-то научится.
Вечером того же дня Кира перевезла свои вещи обратно. Чемодан, с которым она уходила две недели назад, снова стоял в прихожей, но теперь это был чемодан возвращения. Тамара Павловна расположилась на кухне, на старой раскладушке, которую Павел достал с антресолей. Она старалась не мешать, тихо сидела в углу, пила чай и смотрела в окно.
Егорка сначала дичился бабушки, но к вечеру уже играл с ней в машинки. Кира смотрела на них и чувствовала, как внутри оттаивает что-то, замёрзшее за эти недели. Павел сидел в комнате за ноутбуком, делал какие-то рабочие дела, но то и дело поглядывал на Киру.
Ночью, когда все уснули, Кира вышла на кухню попить воды. Мать не спала, сидела в темноте, укутавшись в старый плед.
Мам, ты чего не спишь?
Не спится, дочка. Думаю. Тамара Павловна вздохнула. Я всё думаю, как же я так ошиблась в Серёже. Ведь растила, любила, всё для него. А он взял и сбежал, даже не попрощался как следует.
Мам, он вернётся, наверное. Когда деньги понадобятся.
Не надо мне его, – неожиданно жёстко сказала мать. – Пусть живёт как знает. Я для себя решила: больше никаких Серёж. Есть ты, есть Егорка, есть Паша. Вы моя семья теперь. Если примете, конечно.
Кира села рядом, взяла мать за руку. Рука была холодная, морщинистая, но родная.
Примем, мам. Только ты уж постарайся не командовать. Паша человек хороший, но он свободу любит. Не дави на него.
Научена уже, – усмехнулась Тамара Павловна. – Век живи – век учись. Ладно, иди спи, завтра день тяжёлый.
Кира поцеловала мать в щёку и пошла в спальню. Павел уже лёг, но не спал, смотрел в потолок.
Уснула? спросил он шёпотом.
Нет, сидит на кухне, думает.
Правильно, пусть думает. Павел повернулся к Кире, обнял её. Ты как? Сама-то не жалеешь, что вернулась?
Нет, Паш, не жалею. Я так скучала по вам. По тебе, по Егорке. По дому. Я больше никогда не уйду, обещаю.
Верю. Павел поцеловал её в лоб. Спи. Завтра новый день.
Утро понедельника началось с суеты. Павел ушёл в полицию писать заявление, Кира осталась дома с Егоркой и матерью. Тамара Павловна взяла на себя готовку, и к обеду на столе были настоящие пирожки, те самые, с капустой, от которых пахло детством. Кира ела и улыбалась.
К вечеру вернулся Павел, усталый, но довольный.
Всё, – сказал он, снимая куртку. – Заявление забрал, дело закрывают. Сказали, что в течение недели должно прийти постановление об отказе в возбуждении уголовного дела. Тамара Павловна, вы свободны.
Мать всплеснула руками, всплакнула, потом бросилась обнимать зятя. Павел смущённо похлопал её по спине.
Всё, всё, хорошо. Теперь квартиру продавать надо. Я нашёл риелтора, завтра встретимся, обсудим.
Продажа квартиры заняла почти два месяца. Всё это время Тамара Павловна жила у них, помогала по хозяйству, сидела с Егоркой, когда Кира ходила на собеседования. Кира нашла работу не сразу, но через месяц устроилась администратором в небольшую клинику, недалеко от дома. Зарплата была небольшая, но своя, и это придавало сил.
Когда квартиру наконец продали, Тамара Павловна получила чуть больше миллиона рублей. Триста пятьдесят тысяч она сразу отдала Павлу, остальное положила на счёт. Снимать жильё одна она побоялась – деньги быстро кончатся, а пенсия маленькая. Павел и Кира предложили ей остаться у них, но с условием, что она будет платить небольшую сумму за коммуналку и помогать по дому. Так и решили.
Сережа объявился через полгода. Позвонил матери поздно вечером, пьяный, просил денег. Говорил, что у него всё плохо, что он хочет вернуться. Тамара Павловна слушала молча, потом сказала коротко:
Сынок, я тебя простила. Но денег у меня нет. Квартиру я продала, долги отдала. Живу у Киры. Если хочешь – приезжай, работы ищи, живи как человек. Но денег не дам.
Сережа что-то пробурчал в трубку и бросил трубку. Больше он не звонил.
Кира и Павел жили своей жизнью. Потихоньку налаживали отношения, привыкали друг к другу заново. Павел стал мягче, Кира – увереннее. Тамара Павловна больше не лезла с советами, не критиковала зятя, только иногда вздыхала в углу, но молча. Она очень привязалась к Егорке, и внук отвечал ей взаимностью.
В один из воскресных вечеров они сидели все вместе на кухне. Егорка рисовал за столом, Тамара Павловна вязала носки, Кира читала книгу, Павел смотрел новости в телефоне. Было тихо и спокойно.
Мам, – вдруг сказала Кира, – а ты не жалеешь, что квартиру продала? Не скучаешь по тому дому?
Тамара Павловна отложила вязание, посмотрела в окно, где уже темнело зимнее небо.
Знаешь, дочка, сначала жалела. Очень. Казалось, что жизнь кончилась. А теперь смотрю на вас, на Егорку, и понимаю – не в квартире счастье. Счастье – когда рядом родные люди. Когда есть кому пирожки испечь, когда внук на колени забирается. Это и есть дом.
Кира переглянулась с Павлом, и он легонько сжал её руку под столом. Егорка оторвался от рисунка и показал бабушке кривоватую картинку.
Баба, смотри, это ты! И я! И мама с папой!
Тамара Павловна прищурилась, всмотрелась в рисунок, где разноцветные каракули изображали семью, и улыбнулась.
Красиво, внучек. Очень красиво. Повесим на стену?
Повесим! – закричал Егорка и побежал искать скотч.
Кира смотрела на сына, на мать, на мужа и чувствовала, как внутри разливается тепло. Дорога, которую они прошли, была тяжёлой, полной слёз и обид. Но они прошли её вместе. И теперь, глядя на эту мирную картину, Кира знала: всё было не зря.
Она вспомнила тот вечер, когда Павел выставил её чемодан за дверь, вспомнила свой страх и отчаяние, вспомнила мать, стоявшую на пороге своей старой квартиры с ненавистью в глазах. Сколько всего изменилось с тех пор. И как хорошо, что всё изменилось именно так.
Паш, – тихо сказала она, когда мать с Егоркой ушли в комнату выбирать место для рисунка.
А?
Спасибо тебе. За всё. За то, что не бросил. За то, что дал шанс. За то, что есть у нас.
Павел улыбнулся, притянул её к себе и поцеловал в макушку.
Глупая. Это ты держалась. Я просто ждал. Знал, что ты одумаешься. Ты сильная, Кира. Самая сильная из всех, кого я знаю.
Она прижалась к нему, слушая, как бьётся его сердце, и думала о том, что впереди ещё много всего. Будут трудности, будут споры, может быть, даже ссоры. Но теперь они знают главное: семья – это не те, кто требует, а те, кто рядом, когда трудно. И эту цену они заплатили сполна.
Из комнаты доносился счастливый смех Егорки и ворчание бабушки, которая никак не могла найти подходящее место для рисунка. Кира улыбнулась и закрыла глаза. Дома было хорошо. Наконец-то хорошо.
Конец