Лифт в доме №7 по улице Строителей всегда пах так, будто здесь умерло что-то маленькое и забытое. Не труп — скорее надежда. Сме+сь мочи, «Белизны» и сладковатой гнили от мусоропровода, которая въелась в стены ещё в восьмидесятых и теперь стала частью конструкции, как тросы или противовесы.
Антон ненавидел этот лифт.
Он жил здесь двенадцать лет, с тех пор как мать получила квартиру после развода, и за эти годы лифт ломался раз тридцать. Застревал, падал на полпролёта, открывал двери между этажами, показывая голую кирпичную стену. Диспетчерская вечно не отвечала, а если отвечала — говорила: «Ходите пешком, здоровее будете».
Сегодня Антон возвращался с корпоратива. Было половина первого ночи, питерский ноябрь выжимал из города последние капли тепла, и он просто мечтал рухнуть в кровать, не раздеваясь. Третья бутылка пива зачем-то затекла в организм следом за четвёртой стопкой коньяка, и мир казался слегка резиновым — упругим и немного сдвинутым вправо.
Он вошёл в подъезд, хлопнув тяжёлой дверью. В холле горела одна лампочка из трёх, пахло всё тем же букетом смерти и дезинфекции. Лифт стоял на первом этаже, двери были приветливо открыты, и внутри горел свет.
Антон шагнул внутрь.
Сначала он не понял, что не так.
Кнопки горели. Кабина была обычной — обшарпанное железо, исцарапанные надписи «Лёха + Света = навсегда» и «Скинхеды — молодцы», зеркало в мелких трещинах, которое кто-то разбил кулаком лет десять назад. Но запах.
Внутри пахло не так, как в подъезде.
Здесь пахло машинным маслом, старым халатом и — странно — озоном, будто перед грозой. И ещё чем-то сладковатым, чем пахнут бабушкины комоды, если открыть их в первый раз за двадцать лет.
— Седьмой, — сказал Антон вслух, нажимая кнопку.
Лифт дёрнулся и поехал.
Он поехал вверх. Одна секунда, две, три, пять, десять. Антон начал считать этажи — второй должен был быть через три секунды, третий ещё через три, но цифры на табло не менялись. Там всё ещё горела единица.
— Да твою же... — начал он и нажал кнопку «Стоп».
Лифт не остановился.
Он продолжал ехать. Вверх. Всё выше и выше, хотя выше десятого этажа в этом доме ничего не было.
И тогда свет погас.
Не сразу — сначала лампы дневного света заморгали, зажужжали, как огромные мухи, а потом погасли совсем, оставив только тусклый красный огонёк аварийного освещения. В этом свете кабина казалась залитой кровью.
Лифт остановился.
Рывок был такой, что Антона бросило на стену, и он ударился плечом. Боль прорезала алкогольный туман, и он вдруг понял, что очень, очень хочет, чтобы это было просто замыкание. Просто очередная поломка в доме №7, который строили пленные немцы, а потом достраивали пленные алкоголики.
— Диспетчерская, — сказал он вслух и нажал кнопку вызова.
Тишина.
Ни гудка, ни щелчка, ничего. Только красный свет и запах, который становился сильнее. И ещё — звук.
Сухой, тихий скрип.
Как будто где-то совсем рядом кто-то очень медленно поворачивал голову. Сустав за суставом, позвонок за позвонком.
Антон замер.
В красном полумраке кабина казалась меньше, чем была на самом деле. Углы тонули в черноте, и он не мог понять, пусто ли там, или что-то есть. Скрип повторился — теперь с другой стороны.
И тогда он услышал голос.
— А я говорила...
Голос был старушечий, сиплый, с той особенной хрипотцой, какая бывает у женщин, куривших «Приму» лет сорок подряд. Он шёл отовсюду сразу — из стен, из потолка, из темноты за спиной.
— Я же говорила: после десяти не ездить. Не ездить! А они всё ездят. Опять кнопки обслюнявили. Опять топчут...
Антон резко обернулся.
В углу кабины, там, где секунду назад ничего не было, стояла женщина.
С первого взгляда — обычная старуха. Лет семидесяти, в синем халате, какие носили все лифтёрши Советского Союза, в стоптанных тапочках на босу ногу. Волосы убраны под сеточку, из-под которой выбиваются седые пряди. Лицо морщинистое, неживое, с восковой кожей, какая бывает у давно умерших, которых забыли похоронить.
Но глаза.
Глаза были маленькие, чёрные, блестящие, как бусины, и в них не было ничего. Вообще ничего. Ни злобы, ни жалости, ни мысли — только пустота, какая бывает на дне очень глубокого колодца.
— Ты с какого этажа? — спросила старуха, и голос её шёл изо рта, который почти не открывался.
— С-седьмого, — выдавил Антон.
— Ага, седьмого. Седьмой этаж, квартира семьдесят три. Антон, кажется? Антоша? Мать твоя, Галина Сергеевна, всегда здоровалась. А ты — нет. Ты в глаза не смотрел, в наушниках ходил. Я тебя запомнила.
Она шагнула вперёд.
И тогда Антон увидел, как она двигается.
Это был не шаг человека. Она не переставляла ноги — она перетекала, переливалась, и в этом движении было что-то неправильное, ломаное. Её руки — он только сейчас заметил — были слишком длинными. Они свисали почти до пола, хотя она стояла прямо, и в них было слишком много суставов. Локти сгибались не туда, запястья вращались, как у сломанной куклы.
— Я тебя запомнила, — повторила она и улыбнулась.
Рот открылся шире, и в красном свете Антон увидел её зубы. Мелкие, острые, металлические — они блестели, как новые напильники в хозяйственном магазине.
Она сделала ещё шаг, и из-под халата показались пальцы. Длинные, тонкие, и на концах их не было ногтей — там были ключи. Старые, ржавые ключи для открывания лифтовых дверей, с круглыми головками и длинными бородками.
— Хорошо, что ты пришёл, — прошептала она. — А то скучно мне. Совсем скучно. Никто не разговаривает, никто не ездит. А я тут одна. Одна я тут, Антоша.
Лифт дёрнулся и поехал.
Но не вниз и не вверх — вбок. Антон почувствовал это всем телом: перегрузка толкнула его в стену, и кабина поехала горизонтально, как поезд метро, хотя в этом доме не было и не могло быть горизонтальных шахт.
— Куда мы? — спросил он, и голос его сорвался на фальцет.
— Покатаемся, — ответила старуха. — Ты ж хотел на седьмой? А седьмой... Он разный бывает, седьмой. Ты какой хочешь?
Она стояла в углу, сложив свои длинные руки как-то по-паучьи, и смотрела на него чёрными бусинами глаз. Кабина теперь казалась огромной — стены раздвинулись, потолок ушёл вверх, и Антон вдруг понял, что они не в лифте. Они в чём-то другом. В пространстве, которое только притворяется лифтом.
За дверями мелькало.
Сначала там был просто бетон шахты — обычный, серый, с потеками ржавчины. Потом бетон кончился, и пошло что-то другое. Стены чьих-то квартир, видимые как будто насквозь: вот семья ужинает за столом, не замечая, что мимо них, в щели между стеной и обоями, проплывает лифт; вот старуха смотрит телевизор, и экран показывает снег; вот двое Пара целуются в подъезде, прижавшись к батарее.
— А здесь, — заговорила лифтёрша, и голос её шёл теперь из динамика, как объявление остановок, — здесь, в восемьдесят девятом, лифт стоял трое суток. Семья Петровых с пятого этажа мусор в шахту бросала, и он заклинил. А внутри студентка была, из общаги, к парню приехала. Она кричала трое суток. Никто не услышал.
— Заткнитесь! — заорал Антон и заколотил кулаками по стене.
Звук получился глухой, ватный — стена не отвечала.
— Не нравится? — спросила старуха. — А мне не нравилось, когда вы по ночам водку жрали и кнопки жгли. Вон, смотри.
Она вытянула руку метра, на два, и пальцы-ключи ткнули в стену. Стена стала прозрачной, и Антон увидел кабину лифта. Другую. Внутри неё двое парней, лет по двадцать, пили пиво и писали маркером на стенах.
— Девяносто пятый год, — прокомментировала старуха. — Эти двое потом в армию ушли. Один не вернулся. Второй вернулся, но без ног.
Лифт снова дёрнулся и поехал вниз. Теперь за стенами мелькали подвалы — кирпичные своды, трубы, обмотанные ветошью, кучи строительного мусора, которые лежали здесь с восьмидесятых.
— Куда мы? — снова спросил Антон.
— На минус первый, — ответила старуха. — Ты ж не знал, что такой есть? А он есть. Всегда был. Ещё с пятьдесят седьмого, когда дом строили.
Лифт остановился.
Двери открылись не наружу, а внутрь — разъехались в стороны, как обычно, но за ними не было этажа. Там была тьма. Такая густая, что красный свет аварийки не мог пробить её и на полметра.
— Выходи, — сказала старуха.
— Нет.
— Выходи, я сказала.
Она шагнула к нему, и в этом шаге вдруг развернулась полностью. Её конечности распрямились с тихим костяным хрустом, и Антон увидел, что она не человек. Никогда не была человеком.
Она занимала всю кабину. Руки упирались в потолок, ноги — в пол, ещё две руки — потому что их было больше двух, их было много — распирали стены. Она висела в центре этого кокона, как паук в банке, и смотрела на него чёрными бусинами.
— Ты думал, я шучу? — спросила она. — Нет, Антоша, я не шучу. Я работаю.
Она протянула к нему руку.
Пальцы-ключи коснулись его плеча, и он закричал. Не от боли — сначала было просто холодно, как будто к коже приложили кусок льда. Но потом холод сменился чем-то другим. Ощущением, что его кости... тают. Становятся мягкими, податливыми, как пластилин.
— Что вы делаете? — заорал он, пытаясь отшатнуться, но стена за спиной была твёрдой, а старуха держала крепко.
— Упаковываю, — ответила она. — Беспорядок у вас тут. Всё не на местах. Руки отдельно, ноги отдельно... А надо компактно. Чтобы влезало.
Её пальцы двинулись по его руке, нащупывая суставы. Локоть. Запястье. Пальцы Антона сами собой сжались в кулак и начали поворачиваться — внутрь, вниз, под неестественным углом. Хруста не было — кости не ломались, они именно гнулись, как резиновые.
— Не надо! — орал он. — Пожалуйста, не надо!
— Тихо, тихо, — приговаривала старуха, и голос её звучал почти ласково. — Сейчас всё сделаем. Руки сюда. Ноги сюда. Голову подожмём. И готово.
Она взяла его левую руку и завела за спину. Плечевой сустав повернулся так, как не должен поворачиваться никогда, и Антон почувствовал, как что-то внутри смещается, освобождая место. Потом она взяла правую.
— Выпусти меня! — он бился, пытался вырваться, но мышцы слушались плохо, тело переставало быть его телом. Оно становилось вещью. Материалом. Глиной в руках скульптора, который лепит не человека, а куб.
— Шевелись, — равнодушно сказала старуха. — Шевелись, мне так удобнее.
Она надавила ему на колени, и ноги сами подогнулись, прижались к груди, хотя грудь уже была там, где спина, а спина там, где должны быть ноги. Антон потерял ориентацию в пространстве. Где верх? Где низ? Он висел в красном полумраке, скрученный в тугой узел, и чувствовал, как его позвоночник медленно складывается гармошкой.
— Молодец, — сказала старуха. — Хорошо идёшь. Ещё немного.
Она взялась за его голову.
И тут Антон вспомнил.
Бабушка.
Не та, что в лифте, а настоящая — баба Зина, которая умерла, когда ему было десять. Она жила в соседнем подъезде, в такой же хрущёвке, и тоже сидела в лифте — нет, не сидела, работала лифтёршей. У неё была табуретка, вязание и вечно недовольное лицо. Она знала всех в доме, всех собак и всех кошек, и когда лифт ломался — а он ломался постоянно — она шла в машинное отделение и стучала там чем-то железным, и лифт начинал работать.
Однажды маленький Антон застрял с ней в лифте. На два часа. И она не ругалась, не ворчала, а просто сидела и вязала, и рассказывала ему, как в войну эвакуировались, как немцы бомбили состав, как она потеряла маму на станции.
— Ты не бойся, — сказала она тогда. — Лифт — он как человек. Если с ним по-хорошему, он не обидит. Главное — порядок любить. Порядок и стук.
— Бабушка, — прошептал Антон скрученным ртом. — Баба Зина...
И изо всех сил, какие у него остались, он ударил каблуком по стене лифта. Каблук попал в железо, и звук разнёсся по кабине — громкий, ритмичный.
Бум.
Старуха замерла.
Бум. Бум.
Антон бил, не чувствуя ноги, не чувствуя тела, просто посылая сигнал: я здесь. Я есть. Я стучу.
Бум. Бум. Бум.
— Прекрати, — сказала лифтёрша. В голосе её впервые появилась эмоция — раздражение. — Прекрати, я сказала!
Она дёрнула его голову, пытаясь довернуть, но Антон уже не мог молчать. Он заорал — не от боли, а просто заорал, громко, матом, словами, которые помнил с детства, и продолжал бить.
Бум. Бум. Бум.
— Ты портишь! — зашипела старуха. — Ты стены портишь, панели! А я мыла! Я красила!
Бум. Бум. Бум.
И вдруг — тишина.
Антон открыл глаза.
Красный свет погас, горел обычный, дневной. На табло горела цифра «7». Двери были открыты, и оттуда, с этажа, пахло обычным подъездом — кошками, табаком и капустой из семьдесят пятой квартиры.
Он попробовал пошевелиться — и не смог.
Тело не слушалось. Совсем. Он чувствовал его — чувствовал каждую клетку, каждую мышцу, каждую кость, но костей больше не было. Они превратились во что-то другое. Тёплое, податливое, жидкое. Он лежал на полу лифта, скрюченный в той позе, в которую его сложила старуха, и не мог даже моргнуть.
Только глаза работали. И лёгкие.
Он попробовал закричать — из горла вырвался сиплый, влажный хрип. Язык ворочался во рту, но губы не двигались, челюсть не открывалась. Он был заперт внутри собственного тела, которое превратилось в мешок с желе.
Воняло машинным маслом и сладковатой старостью.
Лифтёрша исчезла.
Антон слышал, как хлопнула дверь квартиры на лестничной клетке. Шаги. Женские, быстрые — соседка из семьдесят пятой, вечно спешащая куда-то тётка лет пятидесяти, которая работала то ли в регистратуре поликлиники, то ли ещё где.
— Господи! — услышал он её крик. — Люди! Кто-нибудь! Здесь человеку плохо!
Она склонилась над ним, и Антон увидел её лицо — круглое, испуганное, с размазанной помадой.
— Молодой человек! Вы слышите меня? Вы живой?
Глаза Антона дёрнулись в её сторону. Это было единственное, что он мог сделать.
— О господи, — прошептала женщина. — Господи, какой ужас...
Она выбежала из лифта, и Антон услышал, как она стучит в двери, кричит, звонит по телефону. Слова долетали обрывками:
— ...лежит... нет, не пьяный, глаза живые... скорая, скорая, скорая... дом семь, седьмой этаж, лифт...
Потом приехали.
Много людей, много голосов, свет фонариков в глаза, чьи-то руки, которые ощупывали его, переворачивали, и от каждого прикосновения внутри разливалась тупая, размазанная боль — не острая, а какая-то широкая, как будто давили на синяк размером с всё тело.
— Твою мать, — сказал мужской голос. — Твою мать, что это?
— Кости... я не чувствую костей. Совсем. Как он живёт?
— "Скорую" вызвали?
— Я "скорая". И я не знаю, что с ним делать. Парень, вы слышите меня? Вы понимаете?
Антон дёрнул зрачками в сторону голоса. По щеке скатилась слеза — единственное движение, на которое тело было ещё способно.
— Понимает. В сознании. Ребята, грузим осторожно, как яйцо. Я таких случаев не видел за двадцать пять лет.
Потом была карета "скорой", сирена, холодный воздух, капельницы, уколы, которые он чувствовал, но не мог дёрнуться. Потом больница, рентген, долгие минуты тишины, пока врачи смотрели на снимки.
Он слышал их разговоры. Они думали, что он не слышит.
— Смотри. Череп в норме. Позвоночник — есть, но он... он как пластилин. Тягучий. И все кости. Бедренная — должна быть самой твёрдой в теле, а она гнётся на снимке. Видишь тени?
— Вижу. Это не медицинский случай. Это... я даже не знаю.
— Вызывай кого надо.
Москва, два дня спустя. Неприметное здание в районе Сокольники, четвёртый этаж, кабинет без таблички.
— Читал заключение?
— Читал. Синдром Ларсена — не подтвердился. Несовершенный остеогенез — тоже мимо. Кости у парня превратились в коллагеновую массу с высокой концентрацией кальция. По консистенции — холодец. Работает сердце, лёгкие, мозг — всё. А скелета нет. Вообще нет. Биологи из РАН сказали, что такое возможно, если все остеобласты одновременно перестали работать, а остеокласты, наоборот, активировались на тысячу процентов. Но чтобы за пять минут...
— За пять минут, Сергей Иваныч. Лифт ехал минуту, может, две. Парень зашёл здоровый, вышел — желе.
— Видео с камер в подъезде?
— Нет. В два часа ночи камера показала помехи, а потом чистую картинку. Пустой лифт. Парень на полу появился уже в семь утра.
— Свидетели?
— Соседка. Говорит, слышала стук из лифта около часа ночи. Ритмичный, громкий. Думала, пьяные балуются. А в семь пошла на работу — он лежит.
— Стук, говоришь... Это хорошо. Это значит, он боролся.
— Боролся? С кем?
Сергей Иваныч — сухой мужчина лет шестидесяти в простом сером пиджаке — откинулся на спинку стула и посмотрел на коллегу. Тот был моложе, лет тридцати пяти, с короткой стрижкой и усталыми глазами человека, который за последнюю неделю видел слишком много странного.
— Ты в этом районе работаешь третий год, Глебов. Скажи, сколько у нас зафиксировано аномальных проявлений в Северо-Восточном округе за последний месяц?
Глебов заглянул в планшет.
— Четырнадцать. Из них восемь — в жилых домах, шесть — в подземных переходах и на станциях метро. Классификация разная, но...
— Но семь из этих восьми, — перебил Сергей Иваныч, — связаны с лифтами. Вернее, с пожилыми женщинами в лифтах.
— Бабки, — кивнул Глебов. — В рапортах пишут: "существо, визуально напоминающее женщину преклонного возраста". Но это же...
— Это "же" — новая волна. Они всегда приходят волнами. В девяностом были чёрные риелторы — помнишь? Не люди, а твари, которые квартиры выкупали, а жильцы исчезали. В две тысячи третьем — гаишники на трассе М-10. Тоже не люди, хотя форму носили. А сейчас — бабки в лифтах. Лифтёрши.
— И что с ними делать?
— А ничего. Они были всегда. Просто раньше их не замечали. Списывали на стресс, на алкоголь, на "показалось". А теперь они активизировались. Мы думаем, это связано с программой реновации.
— Реновации?
— Старые дома сносят. А вместе с домами — пространства, в которых они живут. Подвалы, чердаки, лифтовые шахты. Им становится тесно. Они ищут новые места. Перебираются в соседние районы, в метро, в подземные переходы. А по дороге — кормятся.
Глебов помолчал, переваривая информацию.
— А парень? Антон этот? Он выживет?
Сергей Иваныч покачал головой.
— Без костей не живут. Сердце качает, лёгкие дышат, но через неделю начнутся отёки, потом откажут почки, потом... В общем, вопрос времени. Дней десять, если повезёт. Родственникам сказали — редкая форма рака костей, молниеносная. Похоронят закрытым гробом.
— А мать?
— Мать в истерике. Но это пройдёт. У всех проходит.
Глебов убрал планшет в стол.
— Что будем делать?
— Собирать данные. Каждый случай — в картотеку. Опрашивать жильцов, особенно стариков. Кто помнит этих лифтёрш ещё живыми. У них должны быть имена. Если знаешь имя — легче договориться.
— Договориться? С ними?
Сергей Иваныч усмехнулся — устало, безрадостно.
— А ты думал, мы тут чем занимаемся? Мы не боремся, Глебов. Мы наблюдаем, фиксируем и иногда — очень редко — пытаемся договориться. Потому что они — часть этого города. Такая же старая, как эти стены. Им просто нужны правила.
— Какие правила?
— Не ездить после десяти. Не курить в лифте. Не писать на стенах. Не ломать кнопки. И стучать, если что. Стучать громко и ритмично. Они это уважают.
Глебов посмотрел на часы. Было без пяти десять вечера.
— Мне ещё домой ехать. На лифте.
— Ну, езжай. Только не забудь поздороваться, если встретишь кого. Вежливость никто не отменял.
— А если...
— Если она там будет — скажи, что ты с седьмого. И что знаешь бабу Зину. Это помогает.
Глебов вышел из кабинета, и Сергей Иваныч остался один. Он посидел ещё несколько минут, глядя в окно на вечернюю Москву, на бесконечные огни спальных районов, на тёмные квадраты старых домов, которые скоро снесут.
Потом достал из ящика стола потрёпанную тетрадь в коричневой обложке, открыл на закладке и дописал внизу страницы:
"Случай № 417-Б. Лифтёрша-Костедробилка. Жертва: Антон С., 27 лет. Исход: полная деминерализация скелета. Активация: 12.11.2023, 01:15. Район: СВАО, ул. Строителей, д. 7. Вероятное имя: неизвестно. Примечание: ритмичный стук — потенциальный сдерживающий фактор."
Он закрыл тетрадь, убрал в ящик и запер на ключ.
За окном погас ещё один жёлтый квадрат — в доме напротив кто-то выключил свет и лёг спать. Или не лёг. Или уже не мог лечь.
В старых домах всегда кто-то есть.
Даже когда их сносят.