Увидеть главного авангардиста по-новому
21 февраля исполняется 150 лет со дня рождения самого семейного и парадоксально везучего художника русского авангарда. История хранит немало интересного об одном из основателей объединения «Бубновый валет», промоутере, говоря современным языком, отечественного сезаннизма и соцреализма с лицом Пушкина, а еще дедушке двух знаменитых режиссеров.
Текст: Елена Соломенцева
1. Мальчик из хорошей семьи
С семьей Петру Кончаловскому действительно повезло: дворянский род, влиятельные знакомые. Его отец был видным литератором, переводчиком и издателем, хотя учился на естественном отделении физико-математического факультета Санкт-Петербургского университета. Еще он параллельно успел освоить юриспруденцию. В ссылке на север за революционную пропаганду среди крестьян (никто не знает — зачем) между делом изучил английский и перевел на русский «Робинзона Крузо» Даниэля Дефо, «Путешествия Гулливера» Джонатана Свифта и многое из Жан-Жака Руссо. А после возвращения организовал издательство, в котором выпускал собрания сочинений Александра Пушкина и Михаила Лермонтова. Последнего для него иллюстрировал Михаил Врубель. Выполняя эту работу, будущий автор «Демонов» даже жил у Кончаловских и подарил маленькому Пете свой рисунок на память.
2. Родился художником, но должен был стать физиком
В окружении Петра Кончаловского всегда было много представителей богемы — писателей, музыкантов, художников. Василий Суриков по-отечески трепал его по голове за проказы, Константин Коровин «ставил руку» на детских рисунках. Первой школой живописи Кончаловского стала Харьковская, недалеко от родного для него Славянска. Способности и склонность мальчика к живописи были очевидны. Но отец будущего художника счел, что сыну (как и когда-то ему самому) просто необходимо естественно-научное образование, даже если в жизни оно не пригодится. Руководствуясь этими соображениями, родители отправили двадцатилетнего Петра поступать на отделение естественных наук физико-математического факультета Московского университета после того, как он шесть лет проучился живописи и рисунку в Строгановском училище.
Чтобы немного подсластить пилюлю, по совету Константина Коровина в том же году Петр поехал в Париж, где впитывал творчество художников тулузской школы и старых мастеров, брал частные уроки живописи в Академии Жюлиана. Там-то он и понял, что физиком быть не хочет. Вернувшись, он оставил МГУ ради Высшего художественного училища при Императорской академии художеств в Санкт-Петербурге.
3. Зять папиного друга: увлеченный творец и включенный родитель
Когда 16-летний Петя Кончаловский встретил 14-летнюю Олю Сурикову — дочь папиного приятеля, художника Василия Сурикова,— она не обратила на него внимания. Но когда тот же Петя вернулся из Парижа и стал 26-летним подающим надежды художником, девушка растаяла. После свадьбы, на которой шафером был Михаил Врубель, Петр Кончаловский на всю оставшуюся жизнь стал Дадочкой, а Ольга Сурикова — Лёлечкой.
Обвенчавшись в Москве, молодожены уехали в Петербург, где Кончаловский все еще числился студентом Академии художеств (хотя вскоре оставил и ее). Каждую зиму они проводили в Париже, а летом отправлялись на Лазурный берег. Пара решила «подчинить семейную жизнь требованиям искусства», что, впрочем, не мешало им устраивать свой быт и рожать детей — дочь Наташу и сына Мишу. Бытовые заботы живописца не фрустрировали. Родителем он оказался включенным: сам купал и укладывал детей спать, пел им колыбельные и даже сам выходил тяжело болевшую скарлатиной дочь.
Жена стала для Кончаловского и натурщицей, и цензором — могла как вдохновить, так и забраковать. Каждый эскиз Кончаловский показывал ей — если она говорила: «Не то, Дадочка» или «Мы этого делать не будем», картина на свет не появлялась.
До 32 лет Петр Кончаловский мучительно искал «свой стиль» в искусстве. Реализм уже не давал ему подходящих выразительных средств, но что должно прийти ему на смену, понятно стало не сразу. Почти все, что художник создавал за годы обучения в академии, он либо сжигал, либо разрезал. Мог сначала посоветоваться с женой: «А не порезать ли мне эту картину, Олечка?» И она спокойно отвечала: «Режь, Петечка».
4. Ухватился за Сезанна как за соломинку и превратил корриду в русский лубок
В очередном турне по Европе 1908–1910 годов Кончаловский, кажется, нащупал правильный для себя вектор. Помогли ему в этом главные французские постимпрессионисты — Винсент Ван Гог, Анри Матисс и Поль Сезанн.
Ван Гог захватил Кончаловского своим драматизмом и тронул до слез. Художник с семьей проводил лето в Арле, где в лавочках все еще помнили этого светловолосого чудака с мольбертом. По семейной легенде, живописец даже нашел и отреставрировал одну из картин Ван Гога. Матисс, который «не трогает, а рвет на части <…>, как коршун вырывает сердце Прометея», надолго поселился в живописной манере Кончаловского после этой поездки.
Но главным открытием, конечно, стал Сезанн с его метафизическими натюрмортами и кубизмом: «Я в те годы инстинктивно почуял, что без каких-то новых методов нет спасенья, нельзя найти дорогу к настоящему искусству. Оттого и ухватился за Сезанна, как утопающий за соломинку».
Петр Кончаловский не скрывал, что в его произведениях того периода можно разглядеть и вангоговские элементы, и «куски из Сезанна»: так он видел натуру (их глазами) и так переносил ее на холст.
В Испании, куда художник отправился в 1910 году со своим тестем Василием Суриковым, уже под впечатлением от постимпрессионизма он создает первые картины в принципиально новом стиле. Прорывом стали многочисленные эскизы к полотну «Бой быков», при работе над которыми Кончаловский смешал фовизм с неопримитивизмом: он хотел, чтобы бык напоминал просто, «по-мужицки» скроенную богородскую игрушку, а трагедию происходящего передавал цветом. С этого, пожалуй, началась новая веха в творчестве художника — да и во всем русском искусстве назревал перелом.
5. Сделал выставку «Бубнового валета» прибыльной еще до международной славы русского авангарда
Вернувшись из Европы в Москву, Кончаловский завел дружбу с молодыми и дерзкими художниками из Московского училища живописи, ваяния и зодчества. Особенно близким по духу внезапно оказался Илья Машков — сын лавочника, неровно дышащий к краскам Анри Матисса. Он познакомил Кончаловского с Аристархом Лентуловым, Михаилом Ларионовым, Наталией Гончаровой, Давидом Бурлюком.
«Всех нас объединяла тогда потребность пойти в атаку против старой живописи»,— вспоминал Кончаловский. А Машков добавлял: «Нам хотелось своей живописью разгромить весь мертво написанный мир...»
В 1910 году они объединились в группу «Бубновый валет» и устроили беспрецедентную выставку картин, за которую критик Александр Бенуа окрестил их авангардистами (художниками, которые уж слишком далеко ушли от живописной традиции). Проект оказался настолько же убыточным, насколько скандальным. В центре внимания очутились Кончаловский и Машков — благодаря «Автопортрету» и «Портрету художника Петра Кончаловского» кисти Машкова. Этим работам ругани за неправдоподобные цвета и провокационные позы досталось больше всех. Что сильно задело Михаила Ларионова, который вскоре покинул объединение ради создания собственного.
К организации второй выставки «валетов» Кончаловский подошел основательно. Он привлек известных коллекционеров, в том числе Сергея Щукина и Ивана Морозова, которые предоставили для экспозиции работы, например, Анри Матисса и Пабло Пикассо. В январе 1912 года под брендом «Бубновый валет» зрители увидели около 600 полотен, среди которых даже картины кубистов и беспредметные импровизации Василия Кандинского. За месяц выставку посетило около 8 тыс. человек: интерес подогревали еще и публичные диспуты, на которых художники обсуждали свои внутренние разногласия. В итоге было продано не меньше 20 картин на 4 тыс. руб. (при средней зарплате рабочего тогда 20 руб. в месяц).
Петр Кончаловский выступал не только организатором, но и участником выставки. Его автопортрет в образе клерка в очередной раз потряс устои своим будничным отношением к образу художника. Почти все ругали, некоторые откровенно смеялись. Но «валетам» была нужна как раз такая реакция.
6. Воевал в Первой мировой, был ранен, но выжил и вернулся домой
Вплоть до 1914 года Кончаловские проводили каждую зиму в Париже. Глава семейства чувствовал себя там как рыба в воде: завел дружбу с Матиссом, Пикассо, Ле Фоконье... Но все закончилось с приходом Первой мировой.
Война выдернула Дадочку из привычного семейного ритма, когда он гостил у родственника Суриковых в Красноярске. Ольга проводила мужа в 8-й Сибирский стрелковый артиллерийский дивизион и вернулась к привычным заботам о детях. Пока художник прорывался из окружения и участвовал в боях на подступах к немецкому Лецену, дома жизнь текла своим чередом. Все три года жена отправляла ему подробные письма с рассказами о новостях и жизни детей и специально сочиненными для него дочерью стихами.
В 1915 году Кончаловский попал под аэропланный обстрел и получил контузию. Его отправили лечиться в Москву, но потом вновь вернули на фронт. Война для него закончилась только в 1917 году.
7. Не эмигрировал после революции
Вернувшись с фронта, Кончаловский везет семью в Крым, чтобы вновь почувствовать себя художником, а не солдатом — на «завоевание цвета и воздуха». Но долго отдыхать не получается — происходит революция и встает насущный вопрос: как и где жить дальше?
У художника с дворянской фамилией и завидными связями в Европе были все шансы безболезненно покинуть Россию, избежав возможных преследований. Так сделали многие его друзья и знакомые. Но Кончаловские приняли решение остаться в Москве и несколько лет провели в неотапливаемой квартире с единственным источником тепла — чугунной печкой. Это не мешало Дадочке писать портреты закутанных в тулупы детей, а Лёлечке — учить их французскому. С продуктами помогали родственники из Можайска, а не отчаяться — друзья пианисты, которые заходили в гости поиграть на сохраненном Кончаловским рояле.
В 1926 году, когда ситуация в стране немного наладилась, художник попробовал преподавать в живописной мастерской ВХУТЕМАСа, но не смог совмещать эту работу с собственным творчеством.
8. Отказался писать портрет Сталина и стал лауреатом Сталинской премии
Благодаря давней дружбе с наркомом просвещения Анатолием Луначарским, Петру Кончаловскому удавалось избегать ярого соцреализма — он ограничивался натюрмортами, портретами друзей и семьи, Пушкина и Лермонтова.
Однажды ему в приказном порядке предложили написать портрет вождя. Кончаловский в ответ поинтересовался, когда он сможет встретиться с Иосифом Виссарионовичем для первого сеанса? Заказчики решили, что художник тронулся умом, и быстро объяснили, что вождя пишут по фотографии. На это Кончаловский только развел руками и с сожалением признался, что писать умеет только с натуры.
Следом живописец создал роскошный портрет своего друга, разжалованного из театральных режиссеров Всеволода Мейерхольда, за год до пыток и расстрела, а донос на него подписывать отказался. Сохранить в СССР жизнь и свободу после таких эпизодов было настоящим чудом. Но в рукаве Кончаловского было заступничество не только Луначарского, но и тестя — Сурикова, мастерством которого восхищался Сталин. Недостаток соцреализма в глазах критиков художник компенсировал мощной протекцией и тем, что «воспевал поэзию советских будней».
9. Построил в Буграх (Калужской области) дачу и обустроил там быт в реалиях конца XIX века
Дом в Буграх — бывшую усадьбу Трояновских, Кончаловский нашел и купил в 1932 году. Хотя в Москве семья жила в просторной трехкомнатной квартире, а у художника была съемная мастерская на Большой Садовой, здесь, за 110 километров от Москвы, они проводили лучшее время жизни.
Обстановка была довольно скромная, но хозяйство — основательное: в доме не было ни электричества, ни водопровода. Так Петр Петрович воплощал мечту о сохранении давно ушедших реалий. Читали при свечах и носили воду из колодца. «Дед жил как русский мелкопоместный дворянин конца XIX века: разводил свиней, окапывал сирень и яблоки, брал мед,— пишет в мемуарах внук художника режиссер Андрей Кончаловский.— У нас была лошадь, две коровы, бараны. На Петров день приходили крестьяне, приносили деду в подарок гуся. В ответ выставлялась водка, начинались разговоры про старую, дореволюционную жизнь...»
В своей мастерской в Буграх художник установил дверь, «через которую входил Пушкин», он нашел ее в усадьбе неподалеку. Здесь он писал портреты друзей, любимых писателей, пойманную на охоте дичь и бесконечные букеты. Например, тут появился портрет Алексея Толстого за раблезианской трапезой, который вызвал очень противоречивые отзывы.
Петр Кончаловский был большим ценителем испанской еды и даже построил в Буграх коптильню, чтобы собственноручно готовить хамон. От такого угощения не отказался бы и самый сдержанный советский писатель, коим Алексей Толстой точно не был.
В перерывах между созданием картин Дадочка учил английский, чтобы читать Уильяма Шекспира в подлиннике, музицировал на рояле и исполнял оперные арии, ходил на охоту вместе с сыном, прививал яблони, декламировал «Евгения Онегина» и оставался главой большой семьи.
10. Написал больше 40 «портретов» сирени
Петр Кончаловский за свою долгую творческую жизнь успел поискать вдохновение в постимпрессионизме и в народных лубках, написать сотни портретов, а сирени у художника наберется на целый сад. В корзине, в вазах, ветками на полу — в период цветения, по воспоминаниям внучки Катерины, он изображал ее каждый день.
Впервые эти цветы появились у него на картине в 1904 году, когда он писал свою молодую жену Ольгу на фоне сиреневого куста. Когда он приобрел дачу в Буграх, сирень стала главной героиней его цветочных ботанических натюрмортов. На одном из них она даже названа «героической»: сколько ветки ей ни обламывай, на следующий год снова буйно цветет — как жизнь, любовь и весна. Чем-то похожа на своего автора, который, сколько бы реальность его ни испытывала на прочность, продолжал видеть в ней красоту. Особенно весной.
К хорошему быстро привыкаете, если это Telegram-канал Weekend.Не подписываться — моветон.