В прошлый раз я рассказал, почему для меня работа — это рабство. Сейчас предлагаю посчитать. Не абстрактно, а по-честному. Сколько времени мы на самом деле отдаём этой каторге и что у нас остаётся?
Официальная версия: рабочая неделя — 40 часов. Вроде терпимо. Делим на 5 дней — по 8 часов. Сон ещё 8. Остаётся 8 часов на жизнь. Красота? Ага, щас.
Давайте посчитаем по-настоящему.
Статистика — мастер манипуляций. Она не учитывает: время на дорогу. Я, когда работал, тратил на дорогу в одну сторону час, если повезёт. Это плюс два часа в день. Умножаем на 227 дней — почти 500 часов в год. Это ещё 20 суток чистого времени в транспорте. В душном метро, в пробках, в толпе. И это не жизнь — это выживание.
Дальше — сборы на работу. Утром нужно умыться, одеться, позавтракать (если успеваешь). Это ещё час. Вечером — пришёл, раздеться, в душ, отойти. Ещё час. Итого к 8 рабочим часам смело добавляем 4 часа сопутствующей деятельности.
Что остаётся? 24 минус 8 сна, минус 12 работы с дорогой и сборами = 4 часа. Четыре часа в сутки на то, что называется жизнью. И это в идеале. А если переработки? Если задержали? Если начальник вызвал в субботу?
В эти четыре часа нужно успеть поесть, поговорить с близкими (если они есть), заняться детьми (если есть), убраться, сходить в магазин, да просто выдохнуть. И вот ты уже валишься на диван и понимаешь: сил нет ни на что. Включить сериал — максимум.
По факту рабочая пятидневка пожирает все пять дней целиком. В субботу ты отлёживаешься, пытаешься отоспаться за всю неделю. В воскресенье уже начинается тревога: завтра на работу. И даже в выходные в голове фоновый шум: «не забыть отчёт», «что там на почте», «перезвонить клиенту».
Мы не живём. Мы существуем в режиме ожидания жизни.
Парадокс нашего времени: технологии должны были освободить нас. Роботы, автоматизация, интернет — всё для того, чтобы работать меньше. А по факту работа стала везде. Смартфон привязал нас к офису 24/7. Мессенджеры для рабочих чатов. Почта, которая приходит даже в отпуск.
Мы не работаем меньше. Мы работаем всегда. И это убивает.
Самое хитрое оправдание этой системы звучит так: «Найди дело по душе, и ты не будешь работать ни дня в своей жизни».
Это не просто ложь. Это жестокий обман.
Потому что он возлагает всю ответственность на жертву. Не нравится работать? Значит, ты просто недостаточно старался искать «своё». Чувствуешь опустошение? Это твой личный провал в квесте под названием «самореализация».
Но давайте честно: экономике нужны кассиры, водители, уборщики, операторы кол-центров. Миллионы людей на низкооплачиваемых, неинтересных позициях. И их количество не зависит от наших духовных поисков. Кто-то же должен это делать. Неужели кто-то всерьёз считает, что для каждого из этих миллионов где-то заготовлена идеальная, вдохновляющая вакансия?
Нет. Просто кому-то повезло родиться с мозгами или связями, а кому-то — нет. И этот «кто-то» теперь будет до пенсии вкалывать на нелюбимой работе, потому что выбора не было.
Я перепробовал кучу профессий. Ни одна не стала «делом души». Потому что дело души — это валяться на диване с книжкой, писать музыку (пусть даже убогую), смотреть на закат. За это не платят.
Что с этим делать? Да ничего.
Система такая, её не изменить. Меня лично больше занимает наблюдение за человечеством. За его глупостью. За тем, как люди пытаются друг друга обойти, как ненавидят конкурентов, как пыжатся доказать свою значимость.
Это же цирк! Реально, цирк.
Кто-то хвалится новой машиной. Кто-то шлёт фотки из путешествий и доказывает, что кто не путешествует — тот неудачник. Кто-то с неодобрением смотрит на тех, кто ничего не добился. И все бегут, бегут, бегут... Куда?
Я нашёл небольшую радость в этом наблюдении. Сидишь на балконе, куришь, смотришь на эту суету и думаешь: «Бегите, бегите. Я уже набегался».
Конечно, есть в мире и хорошее. Солидарность, взаимопомощь, бескорыстное творчество. Люди, которые просто живут, не пытаясь никого обогнать. Но этого настолько мало, что даже не стоит всерьёз рассматривать. Это исключения, подтверждающие правила.
Современное рабство тем и совершенно, что оно добровольное.
Нас никто не заковывает в кандалы. Никто не приставляет пистолет к виску. Нам просто создают условия, при которых единственный рациональный выбор — самому надеть эти кандалы. Ради кредита на квартиру. Ради иллюзии стабильности.
Мы сами становимся надсмотрщиками над собой. Косимся на коллег, которые ушли вовремя. Чувствуем вину за каждый «непродуктивный» час. Боимся оказаться на обочине, боимся не соответствовать, боимся быть осуждёнными за свой покой.
Мы сами строим тюрьму, кирпичик за кирпичиком. Из ипотек. Из кредитов на ненужные вещи. Из стремления к премиум-статусу. Надсмотрщик теперь живёт у нас в голове, и он куда эффективнее любого надзирателя с кнутом. Он шепчет: «Отдохнёшь — отстанешь», «Они все бегут, а ты что?».
И мы бежим. Забывая спросить: а куда, собственно, финиш?
Жизнь тем временем стоит за стеклом этого театра.
Она — в забытом запахе дождя на пустой улице, когда ты не можешь выйти, потому что «дедлайнишь». Она — в разговоре со старым другом, на который вечно нет времени. Она — в возможности просто целый день ничего не делать, не чувствуя вины.
Мы откладываем её на «потом». А «потом» оказывается музеем упущенных возможностей.
Я смотрю на своё прошлое. На годы, когда я вкалывал на работах, которые ненавидел. На молодость, которую слил в офисах и на складах. И думаю: а где был я сам? Где была моя жизнь?
Её не было. Была подготовка к жизни. Которая так и не началась.
Теперь я хотя бы не готовлюсь. Я просто живу. Плохо, бедно, одиноко, но без этой бесконечной гонки. И в этом есть своя правда.
Поэтому я и смотрю на человеческий муравейник с горьким любопытством. Трагикомедия в глобальном масштабе. Самые разумные существа на планете добровольно променяли своё единственное чудо — сознание, переживающее мир — на виртуальные баллы в системе рейтингов.
Развязка у этой пьесы всегда одна. На пороге вечности все баллы обнуляются. Остаётся лишь тишина и холодное осознание: спектакль закончился, а ты так и не снял маску, чтобы почувствовать живой ветер на лице.
Я, по крайней мере, сейчас сижу на балконе без маски. Ветер есть. Правда, холодный. Но это хотя бы по-настоящему.