.
Нина Петровна была женщиной принципиальной. Всю свою сознательную жизнь она отдала партии, работе и воспитанию в себе и других «светлого будущего». Её квартира была образцово-показательной: на стене вместо икон — пожелтевшие фотографии съездов КПСС и грамота «Ударник коммунистического труда». Сама она, выйдя на пенсию, с удовольствием возглавляла местный совет ветеранов, носила строгие костюмы и с чувством глубокого удовлетворения оглядывала свою жизнь. Она была самодовольна, хоть и не любила это слово, предпочитая называть себя «человеком твердых убеждений». Когда в конце 80-х — начале 90-х по телевизору начали показывать, как открываются и восстанавливаются храмы, Нина Петровна лишь поджимала тонкие губы и переключала канал. «Мракобесие», — фыркала она, глядя в окно на очередь в церковь за крещенской водой. Идти туда? Ни за что.
Но жизнь, как это часто бывает, не спрашивает наших убеждений.
Её сын с невесткой жили трудно, время было лихое. А когда родился долгожданный внук, радость оказалась недолгой — мальчик родился с тяжелым пороком сердца. Врачи разводили руками, говорили осторожно, смотрели сочувственно.
Нина Петровна, привыкшая все проблемы решать на собраниях и с помощью «правильной» литературы, впервые почувствовала свое бессилие. Она не могла помочь своему кровиночке ни партийным билетом, ни трудовой дисциплиной. Невестка плакала не переставая, сын ходил мрачнее тучи.
И вот однажды дочь, собравшись с духом, робко сказала:
— Мам, пойдем с нами в храм. Говорят, там один батюшка есть... мудрый. Может, посоветует что, или просто помолиться...
Нина Петровна хотела, как обычно, отрезать что-то резкое про «опиум», но взглянула на заплаканное лицо невестки, на осунувшегося сына и... кивнула. Впервые в жизни она не знала, что сказать, и впервые согласилась пойти туда, куда всегда презирала.
В храме ей было плохо. Душно, тесно, непонятно. Пахло ладаном, от которого у неё закружилась голова, женщины вокруг шептали какие-то непонятные слова, а впереди, в золоте мерцал иконостас. Она стояла, как чужеродный элемент, сжимая в руке платок, который насильно надела на неё невестка. Ей казалось, что все на неё смотрят, что она здесь лишняя.
— Какая дикость, — шепнула она сыну, но тот только крепче сжал её локоть.
Потом подошёл священник — невысокий, с усталыми, но очень добрыми глазами. Он не говорил о чудесах, не обещал мгновенного исцеления. Он просто спросил, как зовут мальчика, поговорил с молодыми родителями, а потом повернулся к Нине Петровне. Он не спрашивал её о вере. Он просто сказал: «Вам, мать, сейчас труднее всех. Вы привыкли всё держать под контролем, а тут ничего не зависит от вас. Отпустите страх. Здесь вы не одна».
В тот день она не стала верить. Но что-то случилось. Впервые она не спорила, не доказывала. Она молча вышла из храма и… заплакала. Плакала горько, навзрыд, как не плакала с детства. Сын и невестка обнимали её, и она вдруг поняла, что они — её семья — нуждаются в ней не как в «идейном руководителе», а просто как в матери и бабушке, слабой и любящей.
Потом был долгий путь. Она стала ходить в храм сама. Сначала просто постоять в уголке, потом — прислушиваться к словам молитв, покупать книжечки с крупным шрифтом, чтобы разобрать непонятные слова. Читала Евангелие и поражалась: как же она, учившая людей жить «по совести», прошла мимо такой глубины? Всё, чем она гордилась — «сознательность», «активная жизненная позиция», — оказалось лишь шелухой.
Она вспоминала свою молодость, как они срывали кресты с куполов, как смеялись над верой бабушек, и ей становилось стыдно. Не за то, что она была коммунисткой, а за ту гордыню, с которой она отрицала то, чего не знала и не понимала.
Внук Миша потихоньку рос. Операция, которую сделали чуть позже, прошла успешно. Врачи говорили, что это случайность, удача. Нина Петровна же, зажигая в церкви тоненькую свечку, думала иначе. Она думала, что это чудо, которое изменило не только здоровье мальчика, но и её собственную душу.
Теперь по воскресеньям она стояла на службе уже не как чужая, а как своя. Пела в церковном хоре старушка, знающая наизусть «Всенощную», а Нина Петровна, поправляя платок, крестилась и кланялась вместе со всеми. И в её глазах не было больше ни самодовольства, ни гордости. В них светились тишина и удивление перед жизнью, которую она только сейчас начала понимать.