От «белых мух» до «Евдокии»
В списке занятий, которым предавались крестьяне Коломенского уезда, не последнее место занимал извоз. Летом мужички крестьянствовали, а по первому снежку, как только вставал санный путь, отправлялись в Москву на заработки. В середине XIX века каждую зиму на улицах Первопрестольной возили людей до 11 тысяч «живейных извозчиков» (перевозившие грузы звались «ломовыми»), из них не более трех тысяч постоянно жили в городе, а все остальные были пришлыми из деревень окрестных уездов, и звались они в городском обиходе «ваньками».
***
Прибыв в Москву на заработки, крестьяне находили приют на постоялых дворах у самых городских окраин, выбирая такие, где цены за постой, харчи и фураж были поменьше. Отношения с московскими извозчиками, которых звали «лихачами», у «ваньков» были весьма натянутыми. Но это был скорее вопрос чести, нежели проявления конкуренции. У «ваньков» были простые деревенские сани, упряжь у них часто веревочная, сами они, в тулупчиках да валенках, с овчинным треухом на голове, в сравнении с франтоватыми «лихачами» не имели никакого вида.
Лошадки у «ваньков» были обычные крестьянские «Гнедки» да «Каурки», и так-то не шибко быстрые, так хозяева, жалеючи свою скотинку, никогда их особо не погоняли, свято соблюдая заповедь «тише едешь, дальше будешь». Когда дорога шла в горку, так бывало и сами соскакивали, шли рядом с санями, сколько бы не возмущался пассажир медлительностью такой езды.
Запрягая рысков и иноходцев, московские «лихачи» седоков укрывали пестрым ковром, а то и медвежьей полстью, а за поездку в «один конец» брали и по серебряному целковику. Стрелой летели по московским улицам их лаковые саночки, а удалые возницы только покрикивали на встречных «ваньков»:
-Поди! Поди! Держи правой стороны, раззява! Понаехали тут, сыны природы!
Да вдобавок вкручивали какое-нибудь этакое словцо, из-за которых и пошло выражение «ругается как извозчик».
«Ваньки» себе такой вольности не позволяли, побаиваясь городской полиции, так и норовившей выписать штраф за любой пустяк. Им и без того забот хватало – то седок, не расплатившись, ускользнет через проходной двор или торговыми рядами выйдет на соседнюю улицу, то по незнанию городской географии заложит «ванек» лишнюю версту крюку по московским закоулкам, то наймет ушлый москвич, сказав:
- На Тверскую свези…
А улица эта эвон какая длинная - вот и тащи его за гроши от Красной площади до Триумфальной, или другой ухарь скажет про Арбат, а окажется, что его той улицей к Смоленскому рынку нужно доставить. Не враз мужичок «намосквичивался», выучивался распознавать городских людей, запоминать названия московских улиц, приходов, переулков, в которых и коренной москвич, бывает, путается.
Иной шутник спросит:
- Эй, милок – ко всем воротам свезешь?
- Куда прикажешь, батюшка? Не слыхал про такие. Вот у Красных ворот земляк мой живет. К Покровским барыню давеча возил. Тверские ворота знаю, Никольские ещё помню, а вот чтобы «все ворота» - это где же такое находится?
- Ну, это просто – продолжит дурачить его шутник: - Поедешь сперва на Арбат, с Арбата на Арбатец, отсюда на Безымянный переулок, там в Безумный, а от него поворотишь в Пустую улицу, поедешь по ней до перекрестка с Золотой, по которой доедешь до дороги ко всем воротам. Понял ли?
Шуточка эта чисто московская: Арбатец местность на Крутицах, Безыменных переулков в городе было два – в Грузинах и на Балкане, Безумный переулок возле Трубной площади, Пустая улица возле Рогожской заставы, а Золотая в Бутырках.
- Да понял, понял я барин – скажет «ванек», смекнув, что его разыгрывают, вздохнет, да тронет неспешно с места, бормоча под нос: - Бог ему судья! Кому смехи, а кому нету времени лясы точить.
Для него хуже нет - время попусту терять! Ведь человек не развлекаться приехал, а тут может быть, покуда с праздным краснобаем болты болтал, седок с двугривенным в кармане другого кого-то нанял.
Или иной попросит «заехать в одно место буквально на минутку», покладистый мужик согласится, и потом потужит – длинной бывает московская минутка: уйдет господин к знакомым, да и засядет у них чуть не на час, а когда заведет извозчик речь о доплате, то сейчас же в крик:
- Мы же за пятиалтынный рядились! Вот и получай…
***
Но старательные крестьяне свое брали усердием, да экономией. Городские «лихачи» седоков дожидались, стоя на бирже, выезжали не рано, и допоздна на улицах просто так не задерживались. «Ваньки» же на биржу не вставали, а лошадок выкармливали из торбы, поили у фонтанов.
Поджидая седока, стояли у разных мест, убирая за лошадью, чтобы не было претензий у полиции, лавочника или домовладельца. Без ропота возили на ближние расстояния хоть за пятачок. Брали целые семейства в сани, а коли места не хватало, так детишек сажали себе на колени – и им забавно, и «ваньку» лишняя копеечка выходила. Возле магазинов подхватывали людей с покупками. Ранним утром везли тех, кому по делам спешно надо, а поздними вечерами ждали у театров и клубов, когда народ станет расходиться по домам.
Подле особо бойких мест - у больших трактиров, возле рынков, на перекрестках, перед театрами, а позже у железнодорожных вокзалов - компании «ваньков» составляли особенную корпорацию, чаще по принципу землячества. Чужаков «на свое место» не пускали, под угрозой побоев. Поджидая седоков, жгли костры, в специальных кованных железных корзинах, стоявших для того на улицах. Грелись, хлопая рука об руку, достигая такого мастерства, что хлопок рук в овчинных рукавицах бывал похож на звук пистолетного выстрела.
Если были хороши заработки, покупали у уличных торговцев горячий сбитень и блинков. Закусывая, вели степенные разговоры про то, кто кого возил, да сколько выручил, да что видел на улицах… Но если появлялся потенциальный седок, все разговоры прекращались, недоеденные блины летели в костер, а сами возницы наперебой «зазывали». Счастливчик увозил нанявшего его пассажира, а остальные возвращались к костру «ждать у моря погоды».
***
Нелегкая жизнь была у московского «ванька», но, правду сказать – знали, чего ради терпят. Явившись в Москву часто совсем без денег, живя первое время одним лишь кредитом содержателя постоялого двора, на котором притулялись, они увозили домой не один десяток рублей, прикопленных за зиму.
Обычно московское житье «ваньков» оканчивалось в начале марта, после праздника святой Евдокии, когда снег начинал таять - нужно было до распутицы успеть добраться до дому санным путем. Возвращались они очень вовремя – ранняя весна - самое страшное время в русской деревне: старые запасы уже съедены, «подножного корма» ещё никакого не было, а денег у крестьян никогда лишних не водилось. Вот как раз в это время из-за голодухи начинали «должать», иной раз запутываясь в такую процентную кабалу, что потом до самой смерти не могли расплатиться.
Прибывший из Москвы кормилец, привозивший полную мошну «живых денег», спасал свое семейство, мог соседям дать в долг, под хороший процент или под часть будущего урожая. Была ещё одна польза в московском житье – работавшая на извозе лошадка всю зиму ела овес да сено, и по весне бывала в хорошей форме, в то время как остававшиеся в деревни животины едва ноги волочили от бескормицы.
Воротившиеся в марте к родным дворам мужички крестьянствовали до самых «белых мух», а там запрягали в сани лошадку, да, простившись с семейством, сызнова на всю зиму уезжали «в отход, на московский извоз». Из этого круговорота дел и состояла их жизнь, про которую сами извозчики-«ваньки» сложили песенку:
Мужик я простой,
Вырос на морозе.
Хожу летом за сохой,
Зимой на извозе!