Внука назвали Митей. Это было единственное, в чём мы с Галиной Фёдоровной сошлись с самого начала — и то потому, что имя придумала невестка Соня, и ни одна из нас не посмела возразить. Соня была тихой, но с характером — из тех людей, которые говорят редко, зато попадают точно. Когда она сказала: «Будет Дмитрий, в честь дедушки Сони», — мы обе кивнули. Я — потому что имя красивое. Галина Фёдоровна — потому что её свёкор в своё время тоже был Дмитрием, и она тут же объявила, что это знак.
С Галиной Фёдоровной мы познакомились на свадьбе наших детей. Мой сын Андрей женился на её дочери Соне, и мы впервые увидели друг друга за свадебным столом. Она сидела напротив, в бордовом платье, с причёской, которая явно стоила немалых денег, и смотрела на меня оценивающим взглядом. Я, признаться, тоже смотрела на неё без особого умиления. Мы улыбнулись одновременно — вежливо, как улыбаются незнакомые люди, которым придётся иметь дело друг с другом долго.
Пока молодые жили своей жизнью — без детей, обустраивались, работали, — мы с Галиной Фёдоровной пересекались редко. На праздниках, на семейных обедах, иногда случайно в подъезде, если Соня привозила нас одновременно. Были вежливы. Нейтральны. Я её не трогала, она меня не трогала.
Митя появился на свет в марте, и всё изменилось.
Не сразу и не вдруг. Поначалу всё шло мирно. Мы по очереди приезжали помогать — я по нечётным дням, Галина Фёдоровна по чётным, так Соня и придумала, чтобы не было путаницы. Я купала Митю, гуляла с коляской, стирала, варила супы. Галина Фёдоровна делала то же самое, только с другим фасоном — всегда в нарядном фартуке, всегда с какими-нибудь покупками из хорошего магазина. Я приходила с домашним, она — с дорогим. Мы обе любили Митю. В этом сомнений не было.
Но потом начался тихий, незаметный глазу соревновательный процесс, который Соня позже назвала одним словом: война.
Первый выстрел, если можно так назвать, сделала Галина Фёдоровна. Это случилось, когда Мите было месяца три. Я пришла в свой день — во вторник — и увидела в прихожей красивую коробку с мобилем: яркий, музыкальный, с деревянными зверушками. Соня сказала, что это от Галины Фёдоровны.
На следующий день я принесла точно такой же мобиль — только другого производителя, чуть побольше. Потому что, как я объяснила Соне, у того маленькие детали, и мало ли что.
Соня на меня посмотрела и ничего не сказала. Но что-то в её взгляде мне не понравилось.
Потом началась история с одеялами. Галина Фёдоровна привезла вязаное — сама вязала, два месяца, синее с белыми мишками. Красивое, надо отдать должное. Я в ответ купила одеяло из овечьей шерсти — гипоаллергенное, дорогое, с сертификатом. Мол, самое лучшее для ребёнка.
– Нина Степановна, — сказала мне Галина Фёдоровна при встрече, — я понимаю, что шерстяное одеяло — это замечательно. Но вязаное — это ручной труд, в него вложена душа.
– Галина Фёдоровна, — ответила я, — душа — это прекрасно. Но аллергия — это аллергия.
Соня стояла рядом и смотрела в потолок.
Андрей, мой сын, пытался нас мирить несколько раз. Он человек мягкий, не любит конфликтов, всегда ищет компромисс. Садился нас обеих за стол и говорил что-нибудь вроде: ну, мама, ну, Галина Фёдоровна, вы же обе любите Митю, зачем вам ссориться. Мы обе соглашались, что незачем. Потом расходились — и продолжали.
Настоящая битва развернулась, когда Мите исполнился год.
Мы с Галиной Фёдоровной обе пришли на день рождения с подарками. Я купила деревянную железную дорогу — большой набор, тридцать два элемента, с паровозиком на батарейках. Галина Фёдоровна привезла велосипед с ручкой — трёхколёсный, с корзинкой и гудком. Оба подарка были хороши. Митя, которому был ровно год, посмотрел на них, потрогал велосипедный гудок, издал радостный звук и пополз к коробке из-под торта.
Соня смеялась. Галина Фёдоровна улыбалась натянуто. Я улыбалась натянуто. Андрей разливал сок и делал вид, что всё нормально.
За столом Галина Фёдоровна сказала:
– Я считаю, что Митю надо водить в раннее развитие. Я узнавала — есть прекрасный центр, методика Монтессори, они берут с полутора лет.
– Я тоже узнавала, — сказала я немедленно. — Там же, в том же центре. И записала его уже.
Галина Фёдоровна посмотрела на меня.
– Вы записали его без согласования с семьёй?
– Я согласовала с Соней и Андреем.
– Андрей, это правда?
Андрей поперхнулся соком.
– Ну... мама мне говорила, я сказал — хорошо.
– Ты сказал «хорошо», не спросив меня?
– Галина Фёдоровна, — вмешалась Соня неожиданно твёрдым голосом, — это наш ребёнок. Мы решаем, куда его записывать.
За столом на секунду стало тихо. Потом все одновременно занялись своими тарелками.
Вот тут-то я и поняла, что мы с Галиной Фёдоровной перегнули палку. Обе. Одновременно.
Это понимание пришло ко мне вечером, когда я ехала домой в автобусе и смотрела в окно на вечерний город. Митин день рождения должен был быть праздником. А стал полем боя, где мы с Галиной Фёдоровной выясняли, кто больше любит ребёнка, которому только что исполнился год и который не понимает ещё ровным счётом ничего.
Мне стало стыдно. Немного. Недостаточно, чтобы сразу всё изменить — но достаточно, чтобы думать об этом.
На следующей неделе я пришла к Соне в свой обычный день. Мы покормили Митю, погуляли, он уснул. Я сидела на кухне и пила чай, и Соня сидела напротив и молчала — тем своим особенным молчанием, которое на самом деле не молчание.
– Скажи мне, — сказала я наконец.
Она подняла глаза.
– Нина Степановна, я не знаю, как вам это объяснить. Вы обе хорошие. Вы обе любите Митю. Но когда вы обе у нас — я хожу как по минному полю. Боюсь лишнее слово сказать. Боюсь, что если похвалю подарок одной, другая обидится. Боюсь, что если скажу, что Митя сегодня лучше поел у вас — она потом неделю будет звонить и спрашивать подробности.
Я слушала и не перебивала.
– Мы с Андреем счастливы, что у Мити две бабушки, которые его любят. Но мы устали от этой войны. Устали очень.
Слово «война» прозвучало спокойно, без обвинения — просто как точное название того, что происходит. Я поняла, что оно точное.
– Соня, — сказала я, — я понимаю. И мне жаль, что так вышло.
– Жаль — это хорошо, — ответила она. — Но что вы будете делать?
Я подумала.
– Поговорю с Галиной Фёдоровной.
Соня посмотрела на меня с лёгким сомнением, которое она не стала скрывать.
– Я серьёзно, — сказала я.
Позвонить Галине Фёдоровне и договориться о встрече оказалось не так просто, как я думала. Мы никогда не встречались с ней наедине — только в присутствии детей или на каком-нибудь общем мероприятии. Разговаривать с ней один на один было странно — примерно как разговаривать с человеком, с которым ты давно знаком, но всегда через стекло.
Она удивилась звонку, но согласилась. Мы встретились в кафе — нейтральная территория, так я решила. Небольшое, тихое, с хорошим чаем и пирогами.
Галина Фёдоровна пришла в своём обычном стиле — аккуратная, собранная, с прямой спиной. Мы заказали чай. Немного помолчали.
Я решила говорить прямо. Не потому что это легко — а потому что вокруг да около у нас уже не получалось.
– Галина Фёдоровна, Соня сказала мне, что мы с вами устраиваем что-то вроде войны. Из-за Мити.
Она чуть вскинула голову.
– Война — это сильное слово.
– Может, и сильное. Но не неточное.
Она помолчала. Взяла кружку, поставила обратно. Потом сказала:
– Я просто хочу, чтобы Митя знал, что у него есть бабушка, которая его любит. По-настоящему. Не формально.
– Я хочу того же самого, — сказала я.
– Вот именно. Мы хотим одного. А получается — соревнование.
– Получается соревнование, — согласилась я. — И никто не выигрывает.
Она снова помолчала. За окном кафе шли люди, проезжали машины. Обычный городской день, ничего особенного.
– Нина Степановна, — сказала Галина Фёдоровна наконец, — я вам скажу честно. Я боюсь. Не вас конкретно. Вообще — боюсь оказаться ненужной. Соня — моя единственная дочь. Митя — мой первый и, скорее всего, единственный внук. Я не хочу быть той бабушкой, которую вспоминают раз в год на Новый год.
Я посмотрела на неё — и вдруг увидела то, чего не видела раньше. Не соперницу, не женщину в дорогом платье с оценивающим взглядом. Обычную пожилую женщину, которая боится стать лишней.
– Галина Фёдоровна, — сказала я, — я тоже этого боюсь. Один в один.
Она посмотрела на меня. Что-то в её лице чуть изменилось — не то чтобы смягчилось, но стало другим.
– Вот как, — сказала она.
– Вот так, — ответила я.
Мы помолчали ещё немного — но это было уже другое молчание. Не враждебное и не вежливое. Просто тихое.
Потом я сказала:
– Нам с вами нужно придумать, как сделать так, чтобы Митя был не яблоком раздора, а просто внуком. Общим.
– Хорошо сказано, — ответила она. — И как же?
Мы просидели в том кафе ещё часа полтора. Говорили — по-настоящему, без колкостей и без соревнования. Оказалось, что у нас есть кое-что общее помимо Мити: мы обе любим читать, обе смотрим одну и ту же передачу про историю на первом канале, и обе считаем, что современные детские площадки стали гораздо лучше, чем те, что были в наше время. Это, конечно, немного. Но это было что-то.
Договорились о нескольких вещах. Во-первых, перестать привозить подарки наперегонки. Если нужно что-то купить ребёнку — спрашивать у Сони, что нужно, и не дублировать. Во-вторых, не обсуждать друг друга при ребёнке и при Соне с Андреем. В-третьих — и это было моей идеей — попробовать иногда бывать у Мити вместе. Просто посмотреть, как это выйдет.
Галина Фёдоровна на третий пункт отреагировала сдержанно:
– Это может быть неловко.
– Может, — согласилась я. — Но неловко — это не страшно.
Соня, когда мы ей рассказали о нашем разговоре, смотрела на нас примерно так же, как смотрят на что-то, во что не очень верят, но очень хотят верить. Андрей сказал только: «Ну наконец-то», — и пошёл за чаем.
Первый совместный визит случился примерно через две недели. Мы пришли вместе — я позвонила в дверь, Галина Фёдоровна стояла рядом. Митя выполз в прихожую, увидел нас обеих и захлопал в ладоши. Ему было тогда уже почти полтора года, он начинал ходить — неуверенно, с разведёнными в стороны руками, как маленький канатоходец. Увидев нас двоих, он потопал сначала ко мне, потом к Галине Фёдоровне, потом остановился посередине и посмотрел задумчиво — как будто взвешивал.
– Иди к бабушке Нине, — сказала я ему.
– Иди к бабушке Гале, — сказала одновременно Галина Фёдоровна.
Митя подумал ещё секунду, развернулся и пошёл на кухню — туда, откуда пахло Сониными оладьями.
Мы обе засмеялись. Одновременно, неожиданно для самих себя.
Соня потом говорила, что этот смех её порадовал больше, чем всё остальное.
Нельзя сказать, что после того разговора в кафе всё сразу стало безоблачным. Старые привычки не уходят за один вечер. Пару раз я ловила себя на том, что снова начинаю что-то делать с оглядкой на Галину Фёдоровну — покупала что-нибудь Мите и думала: а она уже покупала такое? Пару раз она говорила что-то, что задевало, — не специально, просто по привычке. Мы обе оступались. Но обе замечали это быстрее, чем раньше.
Помогало то, что мы теперь иногда разговаривали — не через Соню и Андрея, а напрямую. Иногда она звонила мне и говорила: «Нина Степановна, вы в субботу едете? Может, поедем вместе?» Я говорила, что да. Мы ехали. Митя радовался нам обеим, что, по моим наблюдениям, происходило независимо от того, кто из нас что принёс.
Однажды — Мите тогда уже было около двух лет — он выдал нечто неожиданное. Мы сидели у Сони за столом, обедали, и он вдруг посмотрел на нас обеих и сказал:
– Баба Нина. Баба Аля.
Галину Фёдоровну он, значит, звал Алей — переиначил «Галю» на свой лад. Она поначалу немного расстроилась — всё-таки рассчитывала на «бабу Галю». Но потом смирилась и даже, кажется, нашла в этом что-то трогательное.
– Баба Нина и баба Аля, — повторил Митя с довольным видом, как будто объявил что-то важное.
– Всё, — сказала Соня, — теперь вы обе его. Официально.
За столом было хорошо в тот день. Просто хорошо — без напряжения, без взвешивания слов. Митя залез ко мне на колени, потом перебрался к Галине Фёдоровне, потом слез и пошёл за игрушкой. Соня рассказывала что-то смешное с работы. Андрей чинил розетку в коридоре и периодически выкрикивал оттуда комментарии. Обычный семейный день.
Я смотрела на Галину Фёдоровну и думала, что она не такая, какой казалась на свадьбе. Или — такая, но в ней много другого, чего я тогда не увидела. Она умная, это точно. И любит Митю по-настоящему, а не напоказ. Просто раньше эта любовь выражалась через соревнование — потому что она не знала другого способа, и я не знала тоже.
Была у нас с ней ещё одна история, которая, кажется, окончательно расставила всё по местам.
Митя заболел. Осенью, в самую слякоть — температура под тридцать восемь, сопли, плач. Соня позвонила нам обеим: мол, Андрей на работе, я справляюсь, но если кто-то может приехать помочь. Мы обе, разумеется, немедленно собрались.
Приехали почти одновременно. Встретились у лифта.
– Давно так не бегала, — сказала Галина Фёдоровна, отдышавшись.
– Я тоже, — сказала я.
Мы позвонили в дверь. Соня открыла — усталая, с тёмными кругами под глазами, с Митей на руках. Митя хныкал и прятал лицо у неё в плече.
Мы зашли. Разделись. Галина Фёдоровна сразу пошла на кухню варить ему что-то лёгкое. Я взяла Митю у Сони — дала ей передохнуть хоть немного. Он поначалу не хотел идти ко мне — капризничал, тянулся обратно к маме. Я ходила с ним по комнате, тихо рассказывала что-то — про кота, который живёт у нас во дворе, про то, что скоро снег выпадет и можно будет лепить снеговика. Он постепенно успокоился, положил голову мне на плечо.
Галина Фёдоровна принесла из кухни тарелку с куриным бульоном — негустым, прозрачным, как надо при температуре. Поставила перед Соней.
– Это вам, — сказала она. — Вы тоже не обедали, я вижу.
Соня посмотрела на неё и вдруг сказала:
– Спасибо, Галина Фёдоровна. Вы очень хорошая.
Галина Фёдоровна смутилась — я видела это по тому, как она стала поправлять фартук.
– Ну что вы, — сказала она.
– Вы обе хорошие, — добавила Соня, посмотрев на меня. — Обе.
Митя на моём плече что-то пробормотал сквозь дрёму — то ли «баба», то ли просто звук. Мы все трое засмеялись тихонько, чтобы не разбудить.
Я провела у них весь день. Галина Фёдоровна тоже. Мы менялись — одна держала Митю, другая хлопотала на кухне, потом наоборот. Мы не мешали друг другу. Не соревновались. Просто делали нужное дело.
Вечером, когда Митя наконец уснул и температура немного спала, мы с Галиной Фёдоровной уходили вместе. Вышли во двор, где было уже совсем темно и пахло мокрыми листьями.
– Нина Степановна, — сказала она, — можно я вам скажу кое-что?
– Конечно.
– Я рада, что мы поговорили тогда. В кафе. Я долго не решалась. Думала, что вы меня не поймёте.
– Почему?
– Потому что вы производите впечатление человека, который всегда знает, как правильно. А я не знаю. Я часто не знаю.
Я немного удивилась. Сказала:
– Галина Фёдоровна, я тоже не знаю. Я просто стараюсь делать вид, что знаю. Это разные вещи.
Она усмехнулась.
– Может быть, мы с вами похожи больше, чем кажется.
– Может быть.
Мы попрощались на остановке. Она поехала в одну сторону, я — в другую.
С того дня прошло уже почти два года. Мите теперь три с половиной, он говорит без умолку — про машины, про динозавров, про то, почему небо голубое и куда уходит солнце на ночь. Он знает, что у него две бабушки, и относится к этому как к чему-то само собой разумеющемуся, как дети относятся ко всему, что было с самого начала их жизни.
Мы с Галиной Фёдоровной видимся регулярно. Иногда вместе, иногда порознь. Разговариваем — про Митю, само собой, но и про другое тоже. Она рассказала мне однажды про своё детство — про то, как жила в маленьком городе на севере, как переехала учиться, как познакомилась с мужем. Я рассказала ей про своё. Оказалось, что у нас обеих были похожие моменты — те, которые переламывают жизнь, и те, которые её держат.
Андрей как-то сказал мне:
– Мам, вы с Галиной Фёдоровной теперь, кажется, дружите.
– Не дружим, — ответила я. — Но понимаем друг друга. Это, может, даже важнее.
Он посмотрел на меня с таким выражением, которое бывает у детей, когда родители говорят что-то неожиданно умное.
– Хорошо, — сказал он просто.
Недавно мы сидели с Митей втроём — я, Галина Фёдоровна и он — и читали ему книжку про зверей. Он сидел между нами, тыкал пальцем в картинки и называл, кто есть кто. Когда дошли до страницы, где нарисовано семейство медведей, он посмотрел на картинку, потом на Галину Фёдоровну, потом на меня.
– Это мамин медведь, — сказал он, ткнув в медведицу. — Это папин, — ткнул в медведя. — А это — — он ткнул в двух маленьких медвежат, — это баба Нина и баба Аля.
– Почему мы медвежата? — засмеялась Галина Фёдоровна.
Митя подумал.
– Потому что маленькие, — заявил он с видом человека, который всё объяснил.
Мы обе засмеялись. Соня, которая стояла в дверях и слышала всё это, тоже засмеялась. Такой смех иногда лучше любых слов — настоящий, без усилия.
Я думала потом о том, как глупо мы с Галиной Фёдоровной тратили время в первые годы. Сколько нервов, сколько мелкого соревнования, сколько взглядов в сторону и слов с двойным дном. И всё ради чего? Ради того, чтобы трёхлетний мальчик когда-нибудь больше улыбался одной из нас?
Дети не считают баллы. Дети не запоминают, чья игрушка была дороже. Они запоминают другое — запах, тепло, голос, ощущение, что их любят. Митя любит нас обеих. Не потому что мы боролись за это. А потому что мы здесь, рядом.
Этого оказалось достаточно. Нам обеим потребовалось некоторое время, чтобы это понять. Но мы поняли. И это уже что-то.
Галина Фёдоровна позвонила мне на прошлой неделе — просто так, не по делу. Спросила, видела ли я передачу про раскопки в Новгороде. Я не видела. Она рассказала. Мы проговорили минут сорок.
– Нина Степановна, — сказала она перед тем, как попрощаться, — вы не жалеете, что мы тогда поговорили?
– Нет, — ответила я. — А вы?
– Я тоже нет.
Вот, собственно, и всё. Никакой особенной морали, никакого красивого итога — просто две немолодые женщины, которые в какой-то момент перестали выяснять, кто из них любит мальчика больше. И стали просто любить. Каждая по-своему, обе по-настоящему.
Митя от этого только выиграл. Мы, кажется, тоже.