Надежду Кадышеву покинул её концертный директор. Владислав Дорофеев приложил руку к организации тех самых шоу, на которые неожиданно подсели зумеры.
Кадышева стала самой высокооплачиваемой артисткой в стране. При этом на популярном музыкальном сервисе аудитория Татьяны Булановой достигла 5,5 миллиона ежемесячных слушателей, в то время как песни Кадышевой ежемесячно слушают почти 3 миллиона человек.
Но! По информации издания BFM, за прошлый год Надежда Никитична заработала 900 миллионов рублей, а Татьяна Ивановна — 745 миллионов рублей.
Парадокс 2026 года звучит так: цифры за Буланову, нарратив за Кадышеву.
В сухом остатке стриминговой статистики Татьяна выигрывает, но в битве за образ эпохи безоговорочно побеждает Надежда.
Старые песни о главном
Лет 10 назад я гостил у Татьяны Булановой. Ну как, «гостил» - была такая передача «Семейный альбом»; мы со съёмочной группой приезжали на трапезу к знаменитости и рассматривали архивные фото. Татьяна Ивановна была одна из немногих в этом цикле, кто во время «мотора» выпивал с ведущим (стало быть, со мной… сухое розовое, помню). Певица только-только развелась с мужем-футболистом и в роли «семьи» выступал единственный сын Никита, которому и 10 не было ещё.
Так вот, приехали мы записывать ТВ-беседу как бы со «звездой 90-х». Но под конец разговора моя очаровательная визави очень непринуждённо + уверенно дала понять, что её время – впереди. Тогда внимания не обратил и в эфир этот фрагмент, к слову, не дали. А ведь сердце-вещун прекрасную Татьяну не обмануло.
Короче. Сравнивая её в нынешнем раскладе с Кадышевой.
Буланова — это эволюция. Её каталоги аккуратно оцифровали, алгоритмы подтянули, он-лайн сервис дал по шапке молодым плейлистом «русская лирика 90х», и вот уже 5,5 миллиона ежемесячных слушателей тихо подпевают в наушниках свои «не плачь» и «не вспоминай меня». Цифры убедительны, но предсказуемы: ностальгия, стриминги, переоткрытие старых хитов новыми поколениями — сценарий, который мы видели на примерах западных артистов.
Речь про общий механизм, а не про какой-то один-два «точечных» кейса.
Типичные западные примеры, которые иллюстрируют такую же логику «старый каталог + новый триггер = внезапный рост»:
- Кейт Буш с треком Running Up That Hill, который после сериала «Очень странные дела» (Stranger Things) взлетел в стримингах на тысячи процентов и вернулся в чарты как будто это новый релиз.
- Классические хиты 80х и 90х (Prince, Metallica, Toto, etc.), которые после попадания в сериалы, фильмы, вирусные тренды TikTok массово переоткрываются молодёжью и снова тащат вверх каталоги артистов.
Те же Toto со своим хитом 1982 года «Африка» после кавера Weezer в 2018 году (и последующей тик-ток-волны) получили миллиарды просмотров!
То есть формула такая: есть уже «отстоявшийся» артист с большим архивом, алгоритмы + попкультура дают ему ещё один шанс — и дальше ретро превращается в стриминговый ресурс.
Песня «Goo Goo Muck» группы The Cramps, под которую героиня Дженны Ортеги зажигает в четвёртой серии сериала «Уэнсдэй» (Wednesday) стала хитом после того, как «хореография от Netflix» получила вирусное распространение в соцсетях.
Артисты вдохновляются 80-ми из-за глобального тренда ностальгии, усиленного стримингами + соцсетями. Молодые музыканты (25–35 лет) сами выросли на той эстетике и теперь реконструируют её с иронией или эскапизмом. Не только у нас, но и на Западе, та же Dua Lipa, например. А было время, Marilyn Manson слепил кавер на «Sweet Dreams» (Eurythmics, 1983): мрачный индустриальный саунд сделал его хитом затмив оригинал по скандальности.
Это не чудо, а грамотно отыгранная реинкарнация каталога.
«Хочется котлет и сосисок»
Я у себя в соцсети задал вопрос: «В чём секрет феномена Кадышевой?» Режиссёр Аким Салбиев мне написал: «Она нравится молодёжи. Протестный выбор. Молодым надоели официальные певцы, в том числе и рэп. Началось со стёба, далее кайф. На очереди в следующем [2027] году Татьяна Буланова».
Приведу ещё несколько откликов из сотни написанных:
«Это как после дорогого отеля с изысканной кухней хочется котлет, сосисок, пюре и борща», «Надоели орущие Люси, Полины и прочие. Никто больше не поёт песен, которые можно подпеть, себе дома помурлыкать или с подружками попеть. А песни Кадышевой и Булановой кстати, под них и поплакать можно», «Да достали уже эти гундосные реперы, да губастые истерички в трусах!! Здесь же все от души поётся!», «Обычный феномен интернета, как с вокализом Хиля, поиграются и выбросят», «Она очень хорошо поёт. Голос! Её муж пишет хорошие песни под народные. Оно конечно все о любви, о ревности, о бабьей доле и прочее. Однажды, году так в 2003 включила телевизор, она тогда еще не одевалась как Долли Партон, была молода, одета в стилизованный русский костюм, шапочка с меховой опушкой, такой вид купчихи или северной богатой крестьянки. Я скептически сначала отнеслась. А потом в транс впала. Между сном и явью. Она меня заворожила. После этого я никогда не относилась к ней свысока и по снобски, как я отношусь к творчеству Бабкиной, Распутиной, Ваенги или как её то бишь, «русская водка, чёрный хлеб, селёдка», блин, она сейчас по всем темам морализирует. Вот эти певицы это пошлость. Poshlost, как говорил Набоков. Еще туда же шальная императрица мальчик молодой».
Продюсер фестиваля «Дикая мята» Андрей Клюкин говорит:
«Успех Кадышевой состоит из нескольких аспектов. Вообще сейчас есть действительно бум и спрос на любую музыку, которая имеет в своей основе народные традиции».
С той же Надеждой Бабкиной я беседовал про этот жанр. Рассказал ей, что Градский мне объяснял: рэп — это как раз частушка, что в принципе рэп — это и есть русская народная форма. «Совершенно верно. – согласилась Надежда Георгиевна. – Но разница в том, что принцип рэпа – что вижу, о том пою, тогда как в частушках всегда присутствует юмор, сатирическая составляющая, смысловая… Народ, распевая частушки, смеялся над собой, и это было чудесно. А что такое рэп? Вижу стул – о нём и пою».
Так что Кадышева — это аномалия. Её песня внезапно начинает жить в шортах, рилсах и тиктоках, «Плывёт веночек» становится саундтреком к эпохе, где зумеры, которые вчера смеялись над «Рождеством в павлопосадских платках», вдруг всерьёз дослушивают до конца народные наигрыши. На выходе — почти 3 миллиона ежемесячных слушателей, но совершенно другой удельный вес: не просто фон в плейлисте, а культурный маркер, мем, визуальный код.
Культурный глюк
Деньги только подчеркивают разницу жанров. Буланова с её 745 миллионами в год выглядит как крепкий, очень успешный артист верхнего сегмента ностальгической повестки: корпоративы, площадки, фестивали, честно заработанный кэш за честно прожитый каталог.
У Кадышевой 900 миллионов превращаются в политэкономию фольклора: женщина в золотом кокошнике внезапно становится главным бенефициаром постиронии, национальной идентичности и тоски по «тёплому, ламповому» детству, где «Россия была как в клипах».
Почему же говорят именно о «феномене Кадышевой», а не «феномене Булановой»? Потому что феномен — это не про Excel, а про диссонанс. Буланова логична: выросли стриминги — выросла аудитория, выросли гонорары. Кадышева нелогична в хорошем смысле: артистка, которую ещё вчера записывали в музей этнографии, сегодня становится иконой молодёжного ироничного патриотизма. Её слушают и всерьёз, и в кавычках — но платят ей всегда по-настоящему.
Медиа любят историю, где ломается ожидаемая иерархия. Буланова вписывается в привычную картину мира: «звезда 90х вернулась, молодые открыли, все счастливы». Кадышева её переворачивает: «народная певица с нарочито архаичным образом внезапно становится самой востребованной артисткой страны». Так рождается слово «феномен» — на стыке недоумения, восторга и лёгкого смущения, когда редактору самому неловко признаться, что он ставит заголовок про то, как молодежь искренне слушает то, над чем она еще вчера иронизировала.
Проще говоря, Буланова — это успешный кейс. Кадышева — культурный глюк, превратившийся в правило. К кейсам относятся с уважением, к глюкам — с любопытством. Поэтому одна стабильно собирает миллионы, а у другой возникает «феномен».
Весной 2025 года промоутер компании «Ру-концерт» Евгениий Морозов заявил:
«Для меня всё это объяснимо, и феномена никакого нет. Потому что устали от наших других артистов, которые просто поют, перекореживая русский язык, от песен, музыка для которых создана не композиторами, а просто техническим агрегатором. На концертах Кадышевой публика ликует, это для них не какие-то придуманные певички, она для них родная».
Феномен Надежды Кадышевой — это не про музыку. Вернее, не только про неё. Это один из самых занятных социальных кодов, когда-либо сгенерированных на этой территории.
Представьте себе. Конец восьмидесятых. Идеологический вакуум. И в этот вакуум является она — не женщина, а архетип. Не певица, а голос коллективного бессознательного, которое тоскует не по коммунизму, а по тому, что было до — по некоему мифическому, допотопному «Золотому веку».
Кадышева — это конструкт. Собирательный образ.
В одном из интервью она вспоминала письмо фанатки:
«Женщина призналась, что лежала совершенно больная, но, услышав мой голос из радиоприемника, встала, подошла к зеркалу и показала «дулю», мол, буду жить».
«Шансончик в сарафане»
Надежда Кадышева — редкий случай, когда слово «феномен» не выглядит ни иронией, ни официозом. Многие до сих пор снисходительно называют это «шансончиком в сарафане». Но феномен в том, что Кадышева никогда не играла в деревенскую деву — она ею была и осталась. В отличие от городских реконструкторов фольклора, для неё народная песня — не экспонат и не стиль, а язык, на котором она говорит с миром. Отсюда и эффект: можно не любить этот жанр, но трудно не признать, что она в нём — подлинная.
Отдельная глава — её союз с Александром Костюком. Не с олигархом, не с телевизионным царём, а с музыкантом, который стал для неё одновременно мужем, аранжировщиком, художественным руководителем + носителем той самой системы координат, где сцена — не тусовка, а работа. Она переводит свою учёбу в Гнесинку, чтобы быть рядом, они создают семейный тандем, в который потом войдёт и сын Григорий как концертный директор.
Кадышева уверяет:
«Мой муж Саша - человек очень эмоциональный, муза может посетить его в самый неподходящий момент. Он иногда прямо-таки фонтанирует мелодиями - сразу берет баян и может за один раз написать песен пять. Хорошо, если я успею записать на диктофон!».
Их сын + партнёр Григорий Костюк (сценический псевдоним – Кадышев) вторит:
«Многие песни, которые исполняет матушка, были написаны отцом на кухне. Вдохновение посещает творческих людей внезапно. Отец напевал песню, матушка подхватывала, а я следом подпевал. Так появились на свет сотни композиций».
В эпоху, когда «звёзды» с удовольствием демонстрируют третьи браки, четвёртые ипотеки и пятые пиар-скандалы, Кадышева производит почти вызывающе старомодное впечатление: женщина, у которой карьера, ансамбль и семья — одно предприятие. И это предприятие, как ни странно, оказалось устойчивее многих модных проектов.
Феномен Кадышевой не в том, что она «сделала народное модным» — мода меняется быстрее, чем плейлист на радио. Он в том, что она никогда не стеснялась собственной простоты.
- Родилась в деревне — и не переписывает себе глянцевое детство.
- Выросла в интернате — и не использует это как мелодраматическую монету.
- Поёт так, как понимает её аудитория, — и не делает вид, что занимается высокотехнологичным искусством для избранных.
«Мы не собираемся менять наш стиль. Мы потратили много лет, чтобы найти свою интонацию, свое звучание... Да и умрут все, если я запою что-то кислотное», - признаётся Надежда Никитична.
В стране, где половина публичных людей играет в сложность, её прямолинейность вдруг становится редким товаром. Люди верят не только песням — люди верят биографии.
Россия, которая поёт голосом Надежды Кадышевой, — это не Москва с презентацией очередного стримингового сервиса. Это та самая страна, где у отца в письмах к дочерям «вы», где мачеха забирает дом, а интернат забирает детство. И из всего этого вдруг вырастает женщина в золотом кокошнике, которая заполняет концертные залы просто потому, что знает: пока ты жив, надо петь изо всех сил.
В 2019 году, отвечая на вопрос «Какой видите себя через 10 лет?», Надежда ответила: «Молодой, бодрой и, самое главное, на сцене. В будущее иду с радостью! Даже мысли нет сделать перерыв в творческой деятельности. Это моё всё».
Это не «русское», это — «фэнтези»
Феномен Кадышевой в среде зумеров — это не ностальгия. Они не тоскуют. Для них это — археология.
Позвольте объяснить. Зумеры — первое поколение, родившееся в мире, где всё уже было. Где любая эстетика — от викторианской готики до советского конструктивизма — является готовым стикерпаком, который можно наклеить на свой цифровой аватар. У них нет своего «великого стиля». Их культурное поле — это гигантский виртуальный музей, где все экспонаты доступны одновременно.
И вот в этом музее они натыкаются на зал под названием «Надежда Кадышева». И что они видят?
1. Аутентичность как арт-объект. Для поколения, выросшего на автотюне и идеально выверенном инстаграм-контенте, голос Кадышевой — это как находка необработанного алмаза. Это не «качество звука», это явление. Это сила, которую нельзя симулировать. Это то, что нельзя создать на айфоне. В эпоху симулякров они инстинктивно тянутся к тому, что воспринимают как подлинную, нецифровую мощь.
2. Эскапизм в «большой стиль». Гламур, хипстерская ирония, минимализм — всё это уже приелось. Эстетика Кадышевой + «Золотого кольца» — это тотальный, безкомпромиссный, почти оперный театр. Кокошники, парча, эпические драмы в песнях — это тот самый «большой стиль», которого им не хватает. Это не «русское», это — «фэнтези». Для них Кадышева — не из деревни, она из вселенной «Властелина Колец», просто часть называется «Русь-матушка».
3. Ирония, перерастающая в искренность. Они начинают слушать её из любопытства, как «странный винтажный треш». Но происходит магия: за этим «трэшем» обнаруживается неожиданная смысловая глубина и гипнотическая сила. Ирония сгорает, а на её месте возникает уважение. Они начинают считывать не буквальный смысл текстов, а архетипы: верность, тоска, судьба, связь с землей. В подернутых цифровой дымкой текстах Билли Айлиш и смурфят-рэпе они этого не находят.
4. Противопоставление мейнстриму. Слушать Кадышеву — это самый радикальный и изощренный способ заявить: «Я не как все». Не «не такой, как мои родители», а «не такой, как все в своем цифровом пузыре». Это жест культурного бунтарства, куда более изощренный, чем панк-рок или гранж. Это уход в такую альтернативу, о которой их сверстники и не догадываются.
Короче говоря, для зумеров Кадышева — это самый авангардный артист нашего времени.
Надежда Никитична — чистый голос, лишенный привычных им медиаторов. Она — глоток «настоящего» в океане синтетического. Она для них — не пережиток прошлого, а открытие параллельной культурной вселенной, существующей по своим, могущественным и непонятным, законам.
И в этом есть великая ирония: пока аудитория «отцов» слушает Кадышеву, чтобы вернуться в вымышленное прошлое, аудитория «детей» слушает её, чтобы сбежать из неудобного настоящего в ещё более вымышленное, но оттого не менее прекрасное, фэнтези.
ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ
Первый спектакль Михаила Ефремова: «Тишина, в которой слышно, как скрипят половицы русской истории»
Комсомолка на MAXималках - читайте наши новости раньше других в канале @truekpru