Последний день Масленицы выдался на редкость паскудным. С утра небо хмурилось, как Яга после бессонной ночи, ветер дул из тех щелей, откуда даже лешие носы прячут, а снег пошёл не снег, а какая-то крупа пополам с сажей — то ли зима зубами скрежетала, то ли весна примерялась, как бы половчее плюнуть в лицо надоевшему морозу.
— Ишь, разгулялась, — проворчала Яга, выглядывая из окошка. — Сыплет и сыплет. Хоть бы блином в кого запустила для порядку.
Сидела она в избушке одна-одинёшенька. Вчерашние блины, что Масленица напекла, кончились, мыши попрятались по норам, даже домовой за печкой храпел так, что стены дрожали. Скука смертная.
И тут — стук в дверь. Не робкий, не деликатный, а такой, будто кто ногой от души приложил.
— Кого там носит? — рявкнула Яга, накидывая тулуп поверх засаленного сарафана. — Заперто! Не открою!
— Открывай, старая, — раздался знакомый голос. — Свои.
Отворила — на пороге Кощей Бессмертный собственной персоной. Тощий, зелёный, в кафтане парчовом, но весь облепленный снежной крупой, как поганка мукой. В одной руке — мешок, в другой — сковорода чугунная.
— Ты чего явился? — удивилась Яга. — Я думала, ты у себя в крепости дрыхнешь без задних ног.
— Проспался уже, — буркнул Кощей, отряхиваясь на пороге так, что снег полетел Яге в лицо. — Пусти погреться. И вообще — сегодня день особенный.
— Какой такой особенный?
— Прощёное воскресенье, — сказал Кощей и переступил порог, не дожидаясь приглашения. — Все друг у друга прощения просят. Чтобы с чистой душой в пост войти.
Яга аж поперхнулась.
— Чего-чего?
— Того. Давай накрывай на стол. Я блинов принёс. Сам пёк.
— Ты? — Яга скосила глаз на сковороду. — Ты же муку от соли не отличишь, бессмертный ты наш.
— А вот и отличу, — обиделся Кощей. — Соль белая, мука тоже белая. А на ощупь... Ну, в общем, блины как блины. Не хуже твоих.
Развязал мешок, выложил на стол горку блинов. На вид — ничего, румяные, кружевные. Яга понюхала один — вроде блином пахнет. Откусила кусочек — и поперхнулась уже по-настоящему.
— Ты чего туда насыпал?!
— А что? — забеспокоился Кощей. — Мука, яйца, молоко, соль, сахар...
— Это соль, по-твоему? — завопила Яга, выплёвывая недожёванное. — Да это песок! Ты блины песком посыпал!
Кощей обиженно засопел.
— Ну, перепутал. Они в одной банке стояли. Зато с душой пёк.
— С душой, — передразнила Яга. — Душой сыт не будешь. Ладно, садись уже. У меня вчерашние остались. Подогрею.
Поставила сковороду на печь, загремела заслонкой. А сама краем глаза на Кошея поглядывает. Явился, понимаешь, прощения просить. Первый раз за тыщу лет.
— Ну и зачем пришёл на самом деле? — спросила прямо, когда блины зашипели на сковороде. — Небось, опять напакостить хочешь?
— Обижаешь, — вздохнул Кощей. — Сам не знаю. Сидел один в своей крепости, думал. Тысяча лет, думаю, скоро стукнет, как мы друг друга знаем. И всё ссоримся, всё грызёмся. То ты у меня золотое яблоко стащила, то я твою ступу проколдовал так, что она месяц задом наперёд летала. А зачем? Скучно одному.
Яга помолчала. Кощей дело говорил. Тысяча лет — не шутка. Всякое было: и дружили, и ссорились, и мирились, и снова ссорились. А по сути — кто у неё ещё есть? Лешие дубовые, болотники пучеглазые, кикиморы плесневелые. А Кощей — свой, бессмертный, понимающий.
— Ладно, — крякнула она, выкладывая блины на тарелку. — Садись, ешь. Только песок свой вынь, у меня зубы не казённые.
Кощей повеселел, уселся за стол, налил себе чаю из самовара (самовар у Яги был особенный, на угольках из пекла, грел без огня, но чай получался с лёгким привкусом серы — для вкуса, как говорила Яга). Ели молча. За окном ветер выл, снежная крупа барабанила в стёкла, а в избе было тепло и уютно. Даже мухи, которые зимой по углам отлёживались, и те повылезали, зажужжали над столом — пахло блинами.
— Красиво у тебя, — вдруг сказал Кощей.
— Где? — не поняла Яга.
— Здесь. В избе. Тепло. Светло. И пахнет... по-человечески.
— Так я не человек, — напомнила Яга.
— А всё равно, — отмахнулся Кощей. — Душа у тебя есть. Я знаю.
Яга поперхнулась чаем. Чтобы Кощей такие слова говорил — это ж надо, какое Прощёное воскресенье силу имеет!
— Слушай, — сказала она, откашлявшись. — А у тебя у самого-то есть кого просить? Ну, кроме меня.
Кощей задумался.
— У Змея Горыныча надо бы. Я у него в прошлом веке одну голову одолжил и забыл отдать. Он до сих пор с двумя летает, злится.
— Ты бы извинился, — посоветовала Яга. — Глядишь, и оттает.
— Не оттает, — махнул рукой Кощей. — У него головы огнедышащие, они всегда горячие. Ладно, как-нибудь.
Доели блины. Кощей откинулся на лавке, разомлел, глаза прикрыл.
— А хорошо у тебя, Яга. Оставайся у меня, — пошутила она. — Места много.
— Ага, сейчас, — лениво отозвался Кощей. — У тебя тут домовой храпит как дракон, мыши по норам шуршат, мухи жужжат... Я в тишине привык.
— В тишине? — усмехнулась Яга. — Да у тебя в крепости черти круглосуточно в кости режут, матерятся так, что стёкла лопаются. Какая ж это тишина?
— Ну, это тишина привычная, — не сдавался Кощей. — А тут — живая. Другая.
Посидели ещё. За окном стемнело. Ветер стих, снежная крупа перестала, и повалил снег — крупными, пушистыми хлопьями, как в детстве, когда ещё не ведьмой была, а просто девчонкой, и радовалась каждому снегопаду.
— Провожаем зиму, — сказала Яга задумчиво. — Завтра уже пост. А там и весна.
— Ага, — кивнул Кощей. — Слушай, Яга... Я ведь зачем пришёл-то на самом деле.
— Ну?
— Простить тебя хочу, — выпалил он. — За всё. За ступу ту, за яблоко, за... ну, в общем, за всё сразу. Чтоб не тянуть.
Яга опешила. Это он её простить хочет? Она думала, он просить пришёл. А он — прощать.
— А просить? — спросила осторожно.
— И просить тоже, — вздохнул Кощей. — Ты уж меня прости, дурака старого. За всё. Лады?
Повисла тишина. Даже домовой за печкой перестал храпеть — прислушивался, наверное. Мухи замерли на потолке. Мыши высунули носы из нор.
— Лады, — сказала Яга и вдруг всхлипнула. — Тьфу ты, старая дура, разнюнилась. На, ешь ещё блин.
Сунула ему блин, сама отвернулась к окну, чтобы слёзы не видел. А там снег всё валит и валит, и в этом снегу, в темноте, огоньки дальние мерещатся — то ли город, то ли звёзды, то ли просто глаза чьи-то добрые на неё смотрят.
— Ты чего это? — забеспокоился Кощей.
— Ничего. Муха в глаз попала.
— Какая муха зимой?
— А вот такая, бессмертная, — огрызнулась Яга, но беззлобно, даже ласково почти. — Ешь давай.
Кощей ел, кряхтел, похваливал. А когда доел, встал, поклонился в пояс.
— Спасибо тебе, Яга. Отпустило. Пойду я.
— Куда на ночь глядя? — удивилась она. — Оставайся. Завтра пойдёшь.
— Не, — покачал головой Кощей. — Мне к Горынычу надо, мириться. А потом ещё к Лешему, я у него в прошлом году ключи от зимнего леса брал и не вернул. И к Водяному... Дел невпроворот. Прощёное воскресенье, сам понимаешь, раз в году.
Оделся, завязал мешок пустой на плечо, шагнул к порогу. Обернулся уже в дверях.
— Яга!
— Чего?
— Приходи завтра блины доедать. Я новые испеку. Без песка.
И ушёл в метель. А Яга долго стояла у окна, смотрела, как снег заметает его следы, и думала: «Ишь ты, прощёное воскресенье. А ничего так день. Душевный».
Закрыла дверь на засов, затушила лучину, забралась на печь. Домовой за печкой снова захрапел. Мыши зашуршали, вылезая за крошками. Мухи на потолке зажужжали сонно. А Яга лежала, смотрела в потолок и улыбалась в темноте.
Наутро она встала, умылась (редкость по нынешним временам), причесалась (редкость небывалая) и достала из сундука чистый платок. Потом села в ступу и полетела к Кощею — блины есть. И по дороге думала: «А весна-то в этом году ранняя будет. Вон как снег пахнет — талым, живым, настоящим».
И точно — через неделю снег растаял, побежали ручьи, зазвенела капель. А в крепости у Кощея, говорят, пир горой стоял три дня: Яга с Кощеем мирились, Змей Горыныч третью голову отращивал новую, Леший ключи вернул, Водяной икрой угощал. И все друг у друга прощения просили — и за дело, и просто так, для порядку. Потому что без прощения, оно знаете как? Как блины без масла — вроде и есть можно, а радости мало.