Я заметила его первой.
Кирилл стоял у витрины с детскими кроссовками, листал телефон и выглядел так, будто не спал неделю. Серовато-жёлтое лицо, мятая куртка, живот, нависший над ремнём. За год он постарел лет на пять.
А я стояла в десяти метрах от него, с тележкой, полной покупок, и думала только одно: не сейчас. Только не сейчас.
– Мам, смотли! – Полина ткнула пальцем в витрину с мягкими игрушками. – Мишка!
Голос дочери разрезал толпу. Кирилл поднял голову.
Наши глаза встретились.
И всё, что случилось за этот год, хлынуло разом – как вода из опрокинутого ведра.
***
Год назад. Март. Я кормила Полину кашей на кухне, когда Кирилл вошёл с дорожной сумкой. Не с портфелем, не с пакетом из магазина. С дорожной сумкой. Той самой, с которой мы ездили в Анапу, когда мне ещё казалось, что у нас семья.
– Собираешься куда? – спросила я, хотя уже знала ответ.
Три дня назад я нашла переписку. Он заснул с телефоном в руке, экран не погас. Жанна. Сердечки. «Котик, скучаю». «Скоро будем вместе». Фотография в зеркале – блондинка в коротком платье, с губами, накачанными так, что утка бы позавидовала.
Я не стала закатывать скандал тогда. Просто читала и чувствовала, как внутри что-то гаснет. Не ломается, нет. Гаснет. Тихо, как угли в мангале, на которые никто не подбрасывает дров.
Три дня я ходила по квартире и смотрела на вещи, которые теперь казались декорацией. Совместная фотография на холодильнике – мы на море, загорелые, счастливые. Кружка «Лучший муж», которую я заказала ему на 23 февраля. Тапочки у двери – ровно парой, носок к носку. Всё это было враньём. Только я об этом не знала.
– Я ухожу к Жанне, – сказал он. – Давно надо было.
Полина стукнула ложкой по столу. Каша плеснула на клеёнку.
– А как же мы? – я кивнула на дочь.
Кирилл посмотрел на Полину так, будто видел чужого ребёнка. Равнодушно. Мельком. Как смотрят на соседского кота, который забрёл на лестницу.
– Слушай, не начинай. Я буду платить алименты. Но жить здесь больше не могу. Ты стала скучная, Рита. Только пелёнки и каши. Я хочу жить. Нормально жить.
– Нормально – это с Жанной?
– Именно.
– Ты хоть раз покормил Полину? – спросила я тихо. – Хоть раз встал к ней ночью?
– А при чём тут это? – он дёрнул молнию на сумке.
– При том, что «скучная» я стала, пока ты спал. А я не спала. Пока ты за своей Жанной бегал, а я с ребенком целый день одна верчусь. Я устаю как проклятая, когда мне веселиться?! Мне муж нужен, который помочь может, а не мужик ради штампа в паспорте!
Он не ответил. Обулся, подхватил сумку. И уже в дверях обернулся с такой ухмылкой, от которой хотелось швырнуть в него сковородку.
– Вот и найди себе нормального мужика… с ребёнком на руках.
Дверь хлопнула.
Полина уронила ложку и заплакала.
Я села на пол прямо там, на кухне, прижала дочь к себе и долго сидела, глядя на остывающую кашу, на стул, на котором только что сидел мой муж. Уже почти бывший муж. Неполных тридцать, ребёнок, ни квартиры, ни накоплений. Кому я нужна?
***
Первую неделю я ходила как в тумане. Полина требовала внимания, а я варила суп и думала не про суп. Стирала бельё и думала не про бельё. Ложилась спать и лежала до трёх ночи, разглядывая потолок однокомнатной маминой квартиры, которую мама оставила нам, уехав к сестре в Пензу. «Вам нужнее, Ритка», – сказала она тогда.
Нам нужнее. Мне нужнее. Только вот «нам» больше не существовало.
Подруга Света позвонила на четвёртый день.
– Ты как? – спросила осторожно.
– Живая.
– Рит, я знаю, что он сволочь. Давно знаю. Просто не говорила, потому что ты бы не поверила.
– Ты знала про Жанну?
Пауза.
– Я видела его с какой-то в кафе. В ноябре. Думала, может, коллега. Не хотела разрушать…
– Света.
– Прости.
Я выдохнула. Злиться на неё не было сил.
– Ладно. Проехали.
– Что будешь делать?
– Понятия не имею.
Развод оформили через два месяца. Суд, как положено – при наличии ребёнка только через суд. Кирилл не спорил ни о чём. Квартира мамина – делить нечего. Машину он забрал, хотя покупали в кредит вместе. Я даже не стала бодаться. Зачем? Забирай. И вали.
На последнем заседании он сидел рядом, пах чужими духами и ковырял заусенец на большом пальце.
– По поводу алиментов, – судья посмотрела на него поверх очков.
– Тридцать тысяч. Ежемесячно. Без задержек, – Кирилл говорил бодро, будто обещал отремонтировать балкон.
– Зафиксировано. Стороны свободны.
Мы вышли на улицу. Май. Тополиный пух, солнце, запах шаурмы из ларька у суда. Нормальная жизнь для всех. Конец жизни – для меня.
Кирилл закурил.
– Рит, без обид. Так лучше для всех.
– Для кого – для всех?
– Ну… – он затянулся. – Мы же не были счастливы.
– Ты не был. Я пыталась.
Он пожал плечами и ушёл к машине. К моей бывшей машине. Сел, завёл, уехал. Даже не обернулся.
Вечером того дня я сидела на кухне и считала деньги. На карте – сорок одна тысяча. Из них десять – за коммуналку, которую никто не отменял. Пять – на молочную кухню, потому что Полина ещё пила смесь. Остальное – на всё. На всё остальное.
Я открыла сайт вакансий. Швея – тридцать тысяч, полный день. Кто будет сидеть с Полиной? Детский сад – очередь до сентября. Няня – двадцать тысяч в месяц. То есть работать, чтобы платить няне? Замкнутый круг.
Первый перевод от Кирилла пришёл через десять дней. Восемь тысяч.
Я перечитала цифру. Перечитала ещё раз. Позвонила.
– Кирилл, ты обещал тридцать.
– Рит, у меня сейчас сложный период. Жанна квартиру ремонтирует, я помогаю. Ну ты понимаешь. В следующем месяце наверстаю.
Если вы и в 60 хотите выглядеть на 40, то канал приглашаю вас в свой ТГ-канал 🌱 Вне времени I Экоздоровье 40+! Научу, как за две недели подтянуть овал лица, убрать нависшие веки и стать бодрее. Пишу честно, без обещаний чудес.
Я понимала. Я понимала, что восемь тысяч – это подгузники и пачка молока. Что ему плевать. Что ремонт квартиры женщины, ради которой он бросил дочь, для него важнее самой дочери.
– Ладно, – сказала я. – Ладно.
И положила трубку.
В следующем месяце он перевёл семь.
Мама звонила каждый вечер.
– Ритка, переезжай к нам в Пензу. Что тебе там одной? Я помогу с Полинкой.
– Нет, мам. Я справлюсь.
– С чем ты справишься? На какие деньги? Ты же швея!
– Именно, – я посмотрела на мамину Чайку, которая стояла в углу комнаты с облупившейся краской на корпусе и потёртой педалью. Мама шила на ней сорок лет. Занавески, фартуки, школьную форму для меня, костюмы на утренники. Когда-то я ненавидела звук этой машинки – он значил, что мама снова работает допоздна. А теперь этот звук стал единственным, что у меня осталось.
– Именно что швея, мам.
***
Первый месяц я шила по ночам. Полина засыпала в девять. Я ставила таймер на телефоне, заваривала термос чая, садилась за машинку в десять. Строчила до двух, иногда до трёх.
Детские слюнявчики. Простые, из хлопка, с аппликациями, которые я вырезала из обрезков. Яркие рыбки, смешные коты, криво улыбающиеся слоны – такие кривые, что получалось даже мило.
Выложила на маркетплейс. Написала описание, сфотографировала на белой простыне при дневном свете. Всё как учили на бесплатных вебинарах, которые я смотрела в телефоне, пока кормила Полину.
Первый заказ пришёл через неделю. Я помню – это была среда, четыре часа дня. Полина играла на ковре с кубиками. Телефон звякнул. «Новый заказ. Слюнявчик "Рыжий кот". 1 шт. 490 руб.»
Четыреста девяносто рублей. Я сидела с телефоном в руке и плакала. Потому что кто-то в этом огромном городе решил, что моя рыбка стоит денег.
Потом второй заказ. Третий. Пятый.
К июню у меня было по десять-пятнадцать заказов в день. Слюнявчики, шапочки, боди с нашивками. Простая одежда для малышей, которую я сама хотела бы купить для Полины, если бы могла себе позволить. А теперь – могла.
Денег стало хватать не только на подгузники. Я купила Полине велосипед. Трёхколёсный, красный, с корзинкой впереди. Она визжала так, что соседи постучали в стену.
К июлю я поняла, что одна не справляюсь. Заказов стало слишком много. Я шила до трёх, вставала в семь, к вечеру руки тряслись.
Наняла швею – соседку Зою Палну из квартиры напротив. Шестьдесят три года, пенсионерка, руки золотые, скучала без дела. Она шила на фабрике тридцать лет, а потом сидела дома и смотрела сериалы.
– Зоя Павловна, я буду платить тридцать тысяч. Это немного, но…
– Деточка, – она подняла руку. – Я согласна хоть за десять. Мне не за деньги. Мне – чтобы голова да руки не ржавели.
Она приходила в восемь утра. Пока Полина завтракала, Зоя Пална уже строчила. Мы работали молча, бок о бок, как в цеху. Она иногда пела себе под нос – что-то из советских фильмов. Я привыкла. Стало даже уютно.
Света зашла в гости в августе и округлила глаза.
– Рит, у тебя тут цех!
В однушке стояли две машинки, гладильная доска, стеллаж с тканями и манеж Полины, задвинутый к окну.
– Тесновато, – согласилась я.
– Зато работает, - она осматривалась как в музее.
– Зато работает.
Света села на табуретку, которая была единственным свободным местом для сидения.
– А Кирилл как? Алименты платит?
– Восемь тысяч. Когда не забывает.
– Козёл.
– Свет.
– Ну козёл же. Знаешь что? Жанна его выставила. Через полгода. Денег нет, амбиций выше крыши, а желания работать… да сама знаешь – зачем он ей?
Я ничего не почувствовала. Ни злорадства, ни жалости. Пусто. Как будто речь о постороннем человеке.
– И где он сейчас?
– У матери, - усмехнулась подруга.
– Его дело, – сказала я и вернулась к машинке.
***
Сентябрь. Мы с Полиной гуляли в парке. Уже холодало, листья пожелтели, ветер забирался под куртку. Полина бежала вперёд по дорожке, размахивая палкой, как рыцарь. Три года – возраст, когда каждая палка становится мечом, каждая лужа – морем, а каждая скамейка – крепостью.
И вдруг она замерла.
– Мам! Мам, иди сюда! – присела на корточки у скамейки.
Под скамейкой сидел котёнок. Тощий, рыжий, с надорванным ухом. Дрожал.
– Мам, он умилает, – Полина посмотрела на меня снизу вверх с таким отчаянием, будто решалась судьба планеты.
– Дочь, нет, мы не можем…
Но котёнок уже лежал в руках дочери. А дочь уже прижимала его к куртке. И глаза у неё были такие, что спорить бесполезно.
– Хорошо. Но сначала к врачу.
Ветклиника нашлась через два квартала. Небольшая, чистая, с запахом антисептика и фотографиями чьих-то бульдогов на стене. На двери – табличка: «Ветеринарная клиника "Лапа". Тимур Р. Аскеров, ветеринарный врач».
Внутри пахло кормом и хлоркой. Администратор – девушка с зелёными ногтями – посмотрела на дрожащий рыжий комок в руках Полины.
– Подобрали?
– Подобрали.
– Третий за эту неделю. Садитесь, доктор примет через пять минут.
Доктор вышел через три. Широкоплечий, со спокойным низким голосом и привычкой говорить тише, чем все остальные. Широкие ладони с короткими, ровно остриженными ногтями.
– Тимур, – представился он, принимая котёнка. – Давайте глянем.
Он осматривал аккуратно, без спешки. Полина стояла рядом на цыпочках и заглядывала на стол.
– Ухо заживёт, – сказал Тимур. – Блохи – выведем. Истощение – откормим. Жить будет долго и нагло. Как назовёте?
– Мулза! – сказала Полина.
– Мурза, – перевела я.
Тимур улыбнулся. Не мне – дочери. Легко, без усилия. И я подумала: надо же, бывают люди, которые улыбаются детям так, будто это нормально. Не подвиг. Не одолжение. Нормально.
Он выписал лекарства, объяснил дозировку и добавил:
– Через три дня – на прививку. Обязательно.
Через три дня я пришла. Мурза орал всю дорогу в переноске. Полина успокаивала его, засовывая пальцы в решётку.
Тимур сделал укол, дал витамины и спросил:
– Как спит?
– Мурза?
– Мурза.
– С Полиной. На подушке. Хвост ей в нос, и оба храпят.
Он засмеялся. Негромко, коротко. Но по-настоящему.
– А через неделю – контрольный осмотр.
Через неделю я пришла снова. А ещё через неделю – уже без повода. Просто чтобы спросить про корм. Хотя про корм можно было спросить в интернете.
Он это понял. Я это поняла. Но мы оба сделали вид, что не поняли.
В конце октября мы сидели в кафе рядом с клиникой. Маленькое, с деревянными столами и меню, написанным мелом на доске. Полина возилась в игровой комнате.
– Десять лет лечу чужих животных. Собственного кота нет. Собственной семьи нет. Всё время думаю – потом. Потом заведу. Потом построю. Потом встречу кого-нибудь. А потом не приходит. Приходит «сейчас». И «сейчас» порой выглядит даже лучше, чем ожидаешь.
– Как выглядит твоё «сейчас»?
– Как женщина с ребёнком и рыжим котом, которая четвёртый раз приходит в клинику, хотя кот уже здоров.
Я покраснела. Впервые за полгода.
– А откуда ты знаешь, что он здоров? Может, у него рецидив.
– Рецидив блох? – Тимур поднял бровь.
– Возможно.
Он улыбнулся. Тихо. По-настоящему.
– У меня ребёнок, – сказала я уже серьёзно. – И бывший муж, который считает, что со мной только сумасшедший свяжется.
– Бывший муж – не самый надёжный источник информации.
Я засмеялась. По-настоящему. Громко. Полина обернулась на мой смех и тоже засмеялась.
***
Ноябрь был тяжёлый. Заказы росли, а руки были всё те же две. Зоя Пална простудилась и неделю не приходила. Я шила одна, укладывала Полину, шила снова, засыпала на три часа, вставала.
Тимур приехал в субботу вечером. Привёз корм для Мурзы и пакет с продуктами.
– Я не просила, – сказала я.
– Я не спрашивал, – он поставил пакет на стол и начал разбирать. Молоко, гречка, курица, бананы. Без деликатесов, без конфет. Просто еда. Та, что нужна.
Полина выбежала из комнаты.
– Дядя Тимул! Дядя Тимул! Мулза укусил мишку!
– Мишку – это серьёзно, – Тимур присел на корточки. – Показывай.
Они ушли разбираться с мишкой. Я осталась на кухне, смотрела на пакет с продуктами и думала: Кирилл за четыре года ни разу не привёз продуктов. Ни разу. Мне даже в голову не приходило, что это возможно – что мужчина может просто приехать и привезти еду. Без повода. Без просьбы.
Вечером, когда Полина уснула, я сказала:
– Ты знаешь, чего я боюсь?
– Чего?
– Что ты тоже уйдёшь. Что через полгода скажешь: «Ты стала скучная, Рита».
Тимур помолчал. Потом сказал тихо:
– Я десять лет выхаживаю животных после операций. Сижу с ними ночами. Слушаю, как они дышат. Мне скучные женщины нравятся, Рит. Особенно те, которые шьют до трёх ночи и растят дочерей.
Я ничего не ответила. Просто прижалась лбом к его плечу. И стояла так, пока чайник не закипел.
***
К декабрю я отшила первую партию зимней одежды. Детские комбинезоны на флисе. Пятьдесят штук. Три расцветки – серый с лисами, синий с облаками, бордовый с ёжиками. Продала за четыре дня.
Я сидела на кухне, смотрела на цифру в личном кабинете маркетплейса и не верила. Сто двадцать три тысячи. За четыре дня.
– Зоя Павловна, – позвонила я. – С нас вторая партия. Сто штук.
– Деточка, я уже ткань утюжу.
Скоро я могла позволить себе снять уже отдельное оборудованное помещение. Радости не было предела.
Мамину Чайку поставила в угол новой комнаты. Она стояла там как памятник – уже не рабочая лошадка, а символ начала. С неё всё началось.
Тимур приезжал по выходным. Привозил Мурзе корм, Полине – книжки.
– Дядя Тимул, читай! – тащила ему книгу и забиралась на колени.
Он читал. Про медведей. Про лис. Про зайцев. Тихим, ровным голосом. Мурза сидел рядом, подставлял рыжий бок. Полина трогала его за надорванное ухо, Мурза мурчал.
Я смотрела на них троих и думала: вот оно. Вот так выглядит «нормально». Не подвиг. Не сказка. Просто человек, который пришёл и остался.
В феврале я получила первый крупный заказ. Двести комбинезонов на весну. Я чуть не выронила телефон.
– Зоя Павловна, нам нужна ещё одна пара рук.
– У меня есть кума. Валентина. Шьёт не хуже меня.
Валентина оказалась женщиной без возраста, с пучком на затылке и привычкой петь «Надежду» Пахмутовой за работой. Вдвоём с Зоей Палной они отшивали по тридцать комбинезонов в день. Я занималась закупкой ткани, упаковкой и отправкой.
В марте Тимур вдруг заявил:
– Я хочу сделать всё правильно. По-взрослому.
– Что именно?
Он достал коробочку. Открыл. Кольцо. Тонкое, золотое, без камня.
– Я понимаю, что кто-то скажет – рано. Полгода знакомы. Но я точно знаю, чего хочу. Вот точно. А ты подумай.
Я думала ровно три секунды.
Посмотрела на Полину, которая строила башню из кубиков в углу. Посмотрела на Мурзу, который спал на подоконнике. Посмотрела на Тимура – его спокойные глаза, широкие ладони, привычку говорить тихо.
– Да.
Он надел кольцо мне на правую руку. Полина посмотрела, подбежала и спросила:
– Это колечко? Класивое!
– Красивое, – поправила я.
– Класивое! – повторила Полина и убежала к кубикам.
Тимур засмеялся. Я тоже. Мурза открыл один глаз, зевнул и снова уснул.
Нормально.
***
Апрель. Торговый центр. Мы с Тимуром и Полиной зашли в детский магазин – нужны были сандалии на лето. Полина росла так, что обуви хватало ровно на три месяца.
И вот я стою с тележкой. А в десяти метрах – Кирилл.
Он стоял у витрины с детскими кроссовками. Зачем ему детские кроссовки? Для кого? Своих детей у Жанны не было. Может, забрёл случайно. Или стоял и думал о дочери, которую не видел год.
Он узнал меня. Я видела, как его лицо вытянулось. Как он посмотрел на мою одежду – новое пальто, сумка, сапоги на каблуке. Как скользнул взглядом по Тимуру, который держал Полину на руках. Высокий, спокойный, уверенный.
Кирилл подошёл. Медленно, будто ноги не слушались.
– Рит? – голос сиплый, неуверенный. – Привет.
– Привет, Кирилл.
– Ты… хорошо выглядишь.
– Спасибо.
Пауза. Он переминался с ноги на ногу, совал руки в карманы и вытаскивал обратно. Живот нависал над ремнём, куртка мятая, на подбородке – щетина третьего дня.
– Слушай, я… Ну, как ты?
– Нормально.
– А это… – он кивнул на Тимура.
– Это Тимур.
Тимур кивнул. Спокойно, без вызова, без демонстрации.
Кирилл увидел кольцо на моей правой руке. Я заметила, как дёрнулся его кадык. Как он сглотнул. Как лицо стало серым – ещё серее, чем было.
– Вы что… – он не договорил.
– Да, – сказала я ровно. – Как видишь, попробовала.
Его лицо стало таким, каким я его не видела никогда. Не злость. Не обида. Растерянность. И за ней – тоска. Глухая, тяжёлая, как февральская слякоть, которая ни снег, ни вода, а просто серая каша под ногами.
– Рит, подожди, – он сделал шаг вперёд. – Я хотел сказать… Я тогда ерунду наговорил. Я не думал, что… Ну, то есть…
– Что я справлюсь? – подсказала я.
Он опустил глаза.
– Я тоже не думала, – сказала я. – А потом перестала думать и начала шить.
– Шить?
– Шить.
Он не понял. Ну и ладно. Не обязательно понимать.
Полина потянула Тимура за рукав.
– Пап, пошли! Мишка!
Она сказала «пап». Не «дядя Тимур». Пап. Когда это произошло? Неделю назад? Две? Я не помнила. Она начала говорить это так естественно, как будто иначе не бывает.
Кирилл услышал. Я видела, как он сглотнул. Как его плечи опустились. Как руки безвольно повисли.
Его дочь. Его Полина. Называет чужого мужчину папой.
Но чужой ли? Тимур за полгода сделал для неё больше, чем Кирилл за три года. Читал книжки. Привозил бананы. Сидел с ней, когда я шила. Чинил велосипед. Водил к врачу, когда поднялась температура.
Тимур посадил Полину в тележку.
– Пойдём к мишкам, – сказал он.
Я посмотрела на Кирилла. Секунду, две.
– Будь здоров, Кирилл.
Он открыл рот, чтобы сказать что-то ещё. Но не сказал. Закрыл. Кивнул.
Мы пошли к выходу. Полина махала рукой плюшевому мишке на витрине. Тимур катил тележку одной рукой, другой придерживал дочь, чтобы не вывалилась. Я шла рядом и чувствовала спиной взгляд бывшего мужа.
Он ошибся. Крепко.
На запястье тихонько звякнул браслет, который Полина подарила мне на 8 марта – собрала сама, из деревянных бусин, кривых и разноцветных. «Для самой класивой мамы» – написала Тимурова рука под диктовку дочери.
Мы вышли на улицу. Апрельское солнце грело по-настоящему. Полина запрокинула голову, зажмурилась и засмеялась. Просто так. Потому что тепло. Потому что весна. Потому что её держит за руку человек, которого она сама выбрала и назвала папой.
Мамина Чайка стоит в углу моей мастерской. Облупившаяся краска на корпусе, потёртая педаль. Я давно пересела на промышленную машинку – быструю, мощную, немецкую. Но Чайку не убираю.
Пусть стоит.
С неё всё началось.