Задумайтесь над курьёзом: наше общество устроено с запредельной мерзкой лукавой жестокостью.
Пока человек жив - дышит, страдает, творит - мы ему руки не подаём. Отворачиваемся. Пророк в отечестве своём не просто не нужен - он раздражает. Но стоит ему испустить последний вздох, как начинается торжественная канонизация. Словно смерть - это не трагедия, а промо-акция.
Смерть - лучший пиар-менеджер
Бизнес на покойниках - самый стабильный, самый циничный, самый беспроигрышный. Сначала тебя доводят по тихой, по кривой дорожке до края, а потом спекулируют твоим именем, продают твоё наследие, делают из тебя символ, в который при жизни не верили.
Феномен этот древен, как мир, но в эпоху цифрового капитализма он приобрёл скорость спекулятивного алгоритма и масштаб транснациональной корпорации.
Взгляните на это глазами антрополога. Арнольд ван Геннеп описал бы это как окончательный переходный ритуал. Живой - существо маргинальное, находящееся в подвешенном состоянии, он ещё может ошибаться, менять мнение, требовать хлеба и внимания. Мёртвый - очищен, закончен, законсервирован. Его биографию можно отредактировать, образ - отполировать, цитаты - вырвать из контекста. Он больше не опасен. Он - идеальный объект для проекций.
Четыре евангельских примера
Карл Маркс, которого при жизни травили и который умер в нищете, стал иконой для миллионов и бюстом на постаменте. Фридрих Ницше заметил нечто подобное, говоря, что мораль - это инстинкт стада, направленный против сильных и одиноких. При жизни такого человека стадо игнорирует или заклёвывает. После смерти - присваивает, делая частью своего безопасного пантеона.
Или взять евангельскую максиму: «Несть пророка в отечестве своём». Почему? Потому что пророк - это живой укор. Он видит язвы общества слишком близко, он говорит неудобные вещи соседям и родственникам. Его голос знаком, а потому раздражает. После смерти он становится абстракцией, его слова - каноном, а его человеческие слабости - либо стираются, либо обращаются в трогательные легенды.
Взгляните на Вагрича Бахчаняна. При жизни - гениальный художник-концептуалист, чьи карикатуры и коллажи были остроумнейшим диагнозом эпохи. Жил скромно, в тени. Ушёл - и началось. Выставки, альбомы, аукционные цены. Его имя стало брендом интеллектуальной смелости, которую при жизни многие предпочитали не замечать в упор.
Или Александр Башлачёв. Голос поколения, разорванное сердце восьмидесятых. При жизни его концерты были камерными, альбомы - подпольными, признание - среди узкого круга. Трагический уход стал точкой кристаллизации мифа. Теперь его стихи цитируют те, кто при жизни не купил бы и кассету. Его образ стал иконой, товаром с высокой духовной наценкой.
А что уж говорить о поп-культуре? Судьба Сида Вишеса - учебник по постмортальному маркетингу. При жизни - проблемный, разрушающий себя панк. После смерти - икона стиля, лицо миллионов футболок, золотая жила для звукозаписывающих компаний. Продажи взлетели в разы. Поползли слухи, будто смерть была... продюсирована. Цинично? Беспрецедентно? Отнюдь. Это старая как мир схема, лишь обретшая новые, скоростные обороты.
Бизнес-модель «Мёртвый герой»
Информационное общество не изобрело этот феномен, оно его гиперболизировало, ускорило и поставило на поток. Раньше канонизация занимала века, теперь - месяцы.
Алгоритмы соцсетей мгновенно превращают трагедию в тренд, а наследие - в контент. Появляются «специально обученные люди», а по сути - ловцы душ. Они находят неопубликованные рукописи, черновики, плёнки в чуланах. Или просто забытые книжки мертвого автора. И запускают конвейер: ограниченные тиражи, коллекционные издания, «посмертные премьеры». С точки зрения закона - всё чисто.
Наследников нет или родственникам достаются крохи. Организаторам - миллионы. Авторский контент, который никому не принадлежит? Нет, он принадлежит всем и сразу, становясь публичным достоянием для спекуляций.
Про «обычных» людей
Возьмите любого талантливого учителя из глубинки, который без выходных занимался с детьми, писал уникальные методички и умер от инфаркта в нищете. На похоронах - речи о подвиге, статьи в районке. А за год до смерти ему на ремонт класса и лекарства всем миром собрать не могли. Руку не подавали. Корки хлеба не принесли. Это - бытовой, приземлённый, ежедневный ужас этого феномена.
Что в сухом остатке?
Общество, устроенное подобным образом, страдает глубокой духовной шизофренией. Оно не умеет ценить живое, пульсирующее, несовершенное. Ему подавай завершённый миф, упакованный товар, безопасную статую. Мы экономим на живых и соревнуемся в щедрости к мёртвым. Это удобно. Мёртвый не попросит, не возмутится, не разочарует.
Писатель Дмитрий Липскеров мог бы описать это как абсурдный карнавал, где траурные марши звучат как победные гимны, а кладбища превращаются в биржи. Элвин Тоффлер, предсказавший шок будущего, наверное, увидел бы здесь одну из его форм - шок от обесценивания самой жизни в гонке за её симулякрами.
Итак, вопрос на засыпку, дорогой читатель: не есть ли наша готовность возводить памятники тем, кому при жизни мы отказывали в куске хлеба, - самое откровенное признание нашей собственной, коллективной, душевной скупости? Пока мы не научимся видеть пророка в живом соседе, давать руку тем, кто спотыкается сегодня, наш пантеон мёртвых героев будет лишь музеем наших прижизненных предательств. А бизнес на костях - всего лишь зеркало, в котором отражается наше собственное, не очень-то святое лицо