В мае 1909 года на Знаменской площади Петербурга стянули покрывало с бронзового всадника, и площадь замерла.
Грузный император сидел на грузном коне, как мужик на телеге. Вдовствующая императрица молчала, Николай II сжал губы, а потом город загудел эпиграммами, и какими - «комод», «бегемот», «обормот».
Автора на открытии не было, его даже не пригласили.
Зато Репин, увидев памятник, не сдержался и крикнул при публике.
— Браво, браво, Трубецкой! Поздравляю Россию!
А Бенуа позднее написал, что в этой работе видно «глубокое проникновение художника в задачу». Вот и разбери тут. Одни кричат «браво», другие шипят «халтурщик».
Но кто был этот человек, умудрившийся рассердить царя и академиков, да ещё половину Петербурга, а при этом остаться любимцем Репина и Толстого?
Для этого, читатель, нам придётся отмотать время назад, к озеру Лаго-Маджоре, где в 1866 году, в местечке Интра, появился на свет мальчик, которого записали под чужой фамилией.
Отец его, русский князь Пётр Петрович Трубецкой, служил дипломатом при посольстве во Флоренции. Дома, в России, у князя осталась законная жена с тремя дочерьми, а во Флоренции он встретил американку, пианистку и певицу Аду Винанс, которая была моложе его на тридцать лет.
Встретил и влюбился.
Спрятаться от огласки не получилось. Пара перебралась на север Италии, купила поместье у озера и представилась соседям как «супруги Шталь». Так и записали троих детей в местную книгу рождений.
Шталь Пьетро, Шталь Паоло, Шталь Луиджи.
Развод с первой женой князь выхлопотал через Святейший Синод только в 1870 году, а ещё через два года итальянский суд в Палланце перерегистрировал мальчиков, и Шталь Паоло превратился в Трубецкого. Так восьмилетний Паоло Трубецкой стал законным князем.
Александр II не оценил романтики.
Князю запретили возвращаться в Россию, дабы, как было сказано, «не допустить в родимое отечество дух разврата». Батюшка-император, у которого у самого, к слову, хватало амурных историй (куда там князю!), в чужой нравственности был строг.
А дальше семья стала рассыпаться.
Князь-отец запил, бросил Аду ради швейцарки-гувернантки, Виллу Ада продали за долги. Мать тянула детей одна, перебивалась как могла. Денег было негусто, зато дом был полон музыки и разговоров об искусстве. Старший, Пьетро, пошёл в художники-декораторы, младший Луиджи выбрал инженерное дело. А средний, Паоло, с восьми лет лепил из воска и глины, сначала для театра марионеток, потом всерьёз.
Ни гимназии, ни академии юный князь не окончил. Он вообще ничего не окончил. Учился урывками. Кое-что подглядел у старшего брата, кое-что подхватил у миланского живописца Ранцони. Потом набил руку в студиях Баркальи и Базарро. И к тридцати годам лепил так, что Милан его уже знал, Европа приглядывалась, а Россия позвала.
В 1897 году Паоло Трубецкой приехал на родину отца. Его пригласили преподавать скульптуру в Московское училище живописи, ваяния и зодчества. Человек, который не имел ни одного диплома, стал профессором. В первый год в его класс записалось около сорока учеников.
Молодые московские скульпторы увидели нечто поразительное. Журнал «Третьяковская галерея» позднее писал, что его работы «кардинально отличались от анемичных и мертвенных образцов позднего академизма». Поверхность статуэток жила. Фактурные мазки ловили свет и дышали, точно живые. Это был скульптурный импрессионизм, и молодёжь его пила, как воду в июльскую жару.
Не скрою, Трубецкой быстро стал в Москве своим. Родственный клан Трубецких ввёл его в аристократические салоны, а дальше пошло. Серов нарисовал его портрет, с Левитаном и Шаляпиным он приятельствовал, Дягилев включил его в выставки «Мира искусства». К 1900 году на Всемирной выставке в Париже Трубецкой получил Grand Prix, и имя его гремело уже по всей Европе.
Но, читатель, самой колоритной дружбой в жизни Трубецкого была, конечно, дружба с Толстым.
Первая встреча случилась в 1898 году, в Москве. Толстой был потрясён. Секретарь писателя Булгаков вспоминал, что Лев Николаевич любил Трубецкого «за простую открытую душу, правдивость, ненависть к условностям общественного быта, любовь к животным, вегетарианство». Сам Толстой выразился короче:
— Какой чудак, какой даровитый!
Чудачества у князя и вправду были на каждом шагу. Он принципиально не читал книг, ни одной. По его словам, ради сохранения собственной индивидуальности. «Войну и мир» Трубецкой тоже не читал, о чём Толстого честно известил. Толстой не обиделся (в чём его упрекали бы другие на его месте), а наоборот, развеселился.
Потомок скульптора, Роберто Трубецкой-Хан, рассказывал историю, которая давно стала семейной легендой:
— Дома он держал волка и медвежонка. Как-то он вошёл в автобус с волком. Пассажиры стали возмущаться: в транспорт с собаками нельзя! На это Трубецкой заявил, что это не собака. Это волк.
А ещё он был страстным вегетарианцем. Вылепил скульптуру гиены, которая грызёт кости, и подписал «Гиена ест протухшее мясо, а человек сам убивает». Толстой, и сам вегетарианец, этот жест оценил.
Вот тут-то и началось самое интересное.
В ноябре 1899 года в Петербурге объявили конкурс на памятник Александру III. Комиссию возглавил сам Витте (признаюсь, я бы дорого дал за протоколы тех заседаний). Памятник должен был стоять на Знаменской площади, перед Николаевским вокзалом, как монумент «Державному основателю Великого Сибирского пути».
Конкурс выиграл Трубецкой, к немалому изумлению петербургских скульпторов.
Для работы ему построили специальную мастерскую из стекла и железа на Старо-Невском проспекте, рядом с Александро-Невской лаврой. Трубецкой принялся за дело. Восемь малых моделей, четыре в натуральную величину, две в масштабе самого монумента. Позировал ему настоящий фельдъегерь по фамилии Пустов, отобранный из восемнадцати кандидатов по всем полкам. Мундир Александра III пришёлся Пустову как раз впору. Коня лепили с тяжеловоза-першерона.
Работа шла десять лет... Витте в своих мемуарах ворчал про «неуживчивый характер» скульптора, мол, ладить с ним мочи нет. Великий князь Владимир Александрович, увидев одну из моделей, заявил напрямую:
— Это карикатура на моего брата!
Николай II, по свидетельству Бенуа, выражал желание «сослать памятник в Сибирь». Спасла дело вдовствующая императрица Мария Фёдоровна. Она нашла в бронзовом всаднике портретное сходство с покойным мужем и дала согласие.
23 мая 1909 года памятник открыли, и Петербург взорвался.
Поэт Рославлев пустил эпиграмму, которая мгновенно разошлась по городу. «Стоит комод, на комоде бегемот, на бегемоте обормот».
Ходила и другая, позлее.
«Третья дикая игрушка для российского холопа: был царь-колокол, царь-пушка, а теперь ещё царь-попа».
Народные прозвища множились. «Пугало» и «Медведь на слоне», а кто-то и вовсе придумал «Скотину на скотине»...
Что сказал сам Трубецкой? Он отвечал спокойно:
— Не занимаюсь политикой. Я изобразил одно животное на другом.
А в другой раз добавил.
— Я хотел в образе Александра III представить великую русскую мощь.
Скульптора высмеяли, не позвали на открытие собственной работы, а «мощь» его перевели на язык частушек. Но тут у читателя может возникнуть вопрос.
Допустим, памятник не понравился, бывает, дело вкуса. А при чём тут «халтурщик»? Почему Академия художеств назвала его "халтурщиком" и отказала Трубецкому даже в почётном членстве, хотя за него хлопотал сам Репин?
Вот здесь-то и зарыта собака. Дело было не в памятнике и даже не в коне.
Академики ненавидели его технику. Трубецкой работал в манере боццетто (грубый, «сырой» набросок с натуры), в котором сохранялись все мазки пальцев, все неровности глины. В академической школе скульптуру полировали до зеркального блеска, вылизывали каждую складку тоги, каждый завиток кудрей. А у Трубецкого поверхность дышала и бугрилась, точно он не закончил работу, а бросил на полпути.
Игорь Грабарь, видный критик и член «Мира искусства», вспоминал в автомонографии «Моя жизнь», что в те годы «декадентством было всё, что уклонялось в сторону от классиков в литературе, живописи и скульптуре». Скульптуру Трубецкого академисты ставили в один ряд с Роденом, и для них обоих слово «декадент» звучало как приговор.
Трубецкой, правда, в долгу не оставался. Он публично называл академических скульпторов ремесленниками, не способными создать ничего живого. Его кредо звучало вызывающе.
«Портрет не должен быть копией». Для человека, воспитанного на гипсовых слепках, это была пощёчина.
Но самое обидное для Академии было другое. Трубецкой не просто нарушал каноны, он их не ведал. Ни одного учебника по анатомии, ни одного трактата по пропорциям он не раскрыл. О Винкельмане и слыхом не слыхивал. Он и вовсе не замечал эту систему, как не замечают забор, мимо которого прошёл в детстве и забыл.
И вот это спокойное, абсолютное равнодушие к правилам бесило людей куда сильнее, чем открытый мятеж. Бунтаря можно разгромить в полемике, а что делать с человеком, который тебя не слышит?
Репин поддерживал его кандидатуру в почётные члены Академии. Академия отказала. Самоучке без диплома, который лепил «как попало» и получал Grand Prix в Париже (вот ведь досада для маститых), места среди них не нашлось.
В 1906 году, попав в немилость и устав от скандалов, Трубецкой уехал из России. Сначала в Париж, потом, в 1914-м, в Америку. Первая мировая война отрезала ему дорогу назад, и он застрял в Голливуде до 1921 года, где построил себе студию и лепил портреты генералов.
В 1932 году, уже старый и больной, он вернулся в родную Палланцу, на виллу Кабьянка, к озеру своего детства. Двенадцатого февраля 1938 года Паоло Трубецкой умер, не дожив трёх дней до семидесяти двух лет.
А «Комод»? А «Комод» пережил всех.
В 1919 году большевики выбили на его пьедестале стихи Демьяна Бедного.
«Торчу здесь пугалом чугунным для страны, навеки сбросившей ярмо самодержавья».
В 1927-м, к десятилетию Октября, памятник заключили в металлическую клетку, пристроили рядом серп с молотом и надпись «СССР». В октябре 1937-го его демонтировали и убрали во двор Русского музея. Камни постамента раздробили и пустили на бюсты героев Советского Союза.
Во время блокады в памятник попал артиллерийский снаряд. Но сотрудники музея заранее засыпали его песком, обшили досками и укрыли брёвнами. Бронзовый царь выстоял.
А в 1994 году «Комод» вернулся. Его поставили перед Мраморным дворцом, ровно на то место, где раньше стоял ленинский броневик «Враг капитала».
Академию, которая не пустила Трубецкого в свои ряды, упразднили ещё в 1918-м. Её здание на Университетской набережной стоит по сей день. В нём теперь музей, где на стенах висят работы «декадентов», которых академисты когда-то обзывали халтурщиками.