Тамара Сергеевна стянула перчатки, по одному пальцу, не торопясь.
– Квартирка большая, Егорушке в самый раз.
Она сказала это так, будто сообщала расписание электричек. Спокойно. Буднично. Золотая брошка в форме пчелы на левом лацкане её пальто блеснула под лампой прихожей.
Я стояла в дверях собственной съёмной однушки в Бирюлёво и молчала. За стеной сосед уронил что-то тяжёлое. Стены тут такие, что слышно, как он чихает, а уж как роняет гантели – тем более.
– Женя, ты слышишь? – Тамара Сергеевна шагнула внутрь, не разуваясь. Линолеум заглушил стук каблуков. – Егорке негде жить. Инга после развода еле концы с концами сводит. А у тебя теперь целая двушка пустует.
Кирилл стоял за её спиной. Высокий, узкий в плечах, чуть сутулый – рядом с матерью он всегда как будто усаживался на полголовы ниже. Смотрел в пол.
– Мам, может, не сейчас? – голос у него низкий, но когда он нервничает, срывается на верхние ноты. Сорвался и сейчас.
– А когда? – Тамара Сергеевна повернулась к нему. – Когда Егорка на улице окажется? Это мой внук, твой племянник. Родня! А родне помогать надо, Кирюша. На то мы и семья, - высокопарно закончила она.
Я всё ещё молчала. Полтора месяца назад похоронили деда. Лев Андреевич. Восемьдесят один год. Инженер-конструктор, фронтовик по отцовской линии, человек, который научил меня читать по слогам и чинить кран разводным ключом. Полтора месяца. Земля на могиле ещё не осела.
А свекровь уже распланировала мою жилплощадь.
Но я забегаю вперёд. Чтобы понять, как мы дошли до этой сцены в прихожей, нужно отмотать на семь лет назад.
***
Замуж за Кирилла я вышла в двадцать пять. Он – спокойный, надёжный, из тех мужчин, про которых говорят «не пьёт, не бьёт, зарплату приносит». Сисадмин. Зарплата стабильная, но не разгуляешься.
На свадьбе Тамара Сергеевна сидела во главе стола. Не рядом с нами – во главе. Как генерал на параде. Платье тёмно-вишнёвое, каблуки, и эта вечная брошка-пчела на лацкане. Она её носила каждый день, как орден.
– Ну что, Женечка, – сказала она мне тогда, придержав за локоть у входа в ЗАГС. – Ты теперь наша. А у нас в семье всё решают вместе.
Я кивнула. Мне было двадцать пять. Тогда мне это казалось хорошим знаком.
Через полгода поняла – моя свекровь из тех, про кого говорят, мягко стелет, да жестко спать!
«Вместе» у Тамары Сергеевны означало «как я скажу». Куда ехать в отпуск – она решала. Мы хотели на Алтай – она заявила, что «нормальные люди едут в Анапу, там Инга с Егоркой, вместе веселее». Мы поехали в Анапу. Какой диван купить – она советовала. Я нашла угловой за двадцать восемь тысяч в рассрочку – она приехала, потрогала обивку и сказала: «Дешёвка, через год расползётся. Возьмите у Инги старый, она всё равно новый купила». Мы взяли у Инги. Продавленный, с пятном на подлокотнике. Сколько давать Инге на «подъём после развода» – тоже Тамара Сергеевна определяла. Инга развелась, когда Егору было пять. С тех пор длился «подъём», вот уж семнадцать лет. Каждый месяц – пятнадцать тысяч. «Временно, Кирюша. Сестра же».
За семнадцать лет. Больше миллиона рублей. Я считала, я бухгалтер.
Кирилл не спорил. Никогда. Он любил мать, любил меня и искренне верил, что можно усидеть на двух стульях, если очень стараться. Я не злилась на него. Злилась на ситуацию.
А потом в мою жизнь вернулся дед.
Если вы и в 60 хотите выглядеть на 40, то канал приглашаю вас в свой ТГ-канал 🌱 Вне времени I Экоздоровье 40+! Научу, как за две недели подтянуть овал лица, убрать нависшие веки и стать бодрее. Пишу честно, без обещаний чудес.
Вернее, он никуда не уходил. Просто после свадьбы я стала реже заезжать. Работа, быт, Тамара Сергеевна с её «семейными обедами» по воскресеньям – времени не хватало. Но раз в две недели я всё равно ехала на Академическую. Сталинка, второй этаж, потолки три двадцать, паркет ёлочкой. В подъезде пахло кошками и борщом.
Дед всегда встречал у двери. Высокий, сухой, прямой как линейка даже в восемьдесят.
– Женька, проходи. Чайник вскипел.
Мы пили чай на кухне. Он заваривал крепкий, почти чёрный, с ложкой мёда и долькой лимона. Кружки у него были старые, советские, с синими колокольчиками по ободку. Я помнила их с детства.
Я рассказывала про работу, про квартальные отчёты, про директора, который путает дебет с кредетом. Про Кирилла. Про жизнь в Бирюлёво, где горячую воду отключают на три недели летом. Дед слушал, кивал. Иногда хмурился. Подливал чай.
– А свекровь что? – спросил он однажды.
– Нормально, – соврала я.
Дед посмотрел на меня поверх очков.
– Женька, ты мне зубы не заговаривай. Я инженер. Я вижу, когда конструкция даёт трещину.
Я усмехнулась. Потом рассказала. Про воскресные обеды, на которых Тамара Сергеевна выдавала мне задания на неделю. «Женечка, Кирюше нужны тёплые носки, свяжи». Я не умею вязать. «Тогда научись, я в твоём возрасте уже три свитера связала». Про Ингу, которая звонила Кириллу с просьбами «одолжить до зарплаты» – и никогда не возвращала. Три тысячи тут, пять там, «Егорке на курсы», «Егорке на кроссовки». Егор, двадцати двух лет, здоровый парень, при этом нигде не работал. Мать с бабкой кормили, одевали и считали это нормальным.
Рассказала, как свекровь однажды пришла к нам без предупреждения, открыла шкаф и сказала: «Женя, почему у Кирюши рубашки не глажены? Я не так сына воспитывала». Как в другой раз залезла в холодильник и покачала головой: «Одни сосиски. Ты хоть борщ варить умеешь? Нет? А что ты вообще умеешь?»
Я умела сводить баланс до копейки, делать квартальный отчёт за ночь и молчать, когда хочется кричать. Но для Тамары Сергеевны это не считалось.
Дед слушал молча. Потом встал, подошёл к серванту и достал старую жестяную коробку из-под печенья. С облупившимися ландышами на крышке.
– Видишь эту коробку?
– Вижу.
– Я в ней всю жизнь документы храню. Паспорт, военный билет, свидетельство. И кое-что ещё.
Он закрыл крышку. Убрал обратно.
– Пока рано. Но запомни, Женька: пчёлы жалят, но мёд достаётся тому, кто не боится.
Я не поняла тогда. Решила – дед просто философствует. Он любил так делать. Говорил загадками, а потом ухмылялся, когда я чесала затылок.
Но через два года я поняла.
***
Март. Дед позвонил и попросил приехать. Не как обычно – «заезжай на чай», а серьёзно: «Женька, приезжай завтра к десяти. Есть дело».
Я приехала. На кухне сидел незнакомый мужчина в очках, с кожаным портфелем.
– Это Борис Павлович, – сказал дед. – Нотариус. Садись.
Я села. Дед положил передо мной стопку бумаг.
– Я оформляю дарственную. На тебя. Квартира переходит тебе.
Я открыла рот. Закрыла. Открыла снова.
– Дед, ты что?
– Я конструктор, Женька. Я строю так, чтобы не рухнуло. – Он постучал пальцем по бумагам. – Завещание можно оспорить. Дарственную – нет. Договор дарения вступает в силу после регистрации. Квартира будет твоя. Не наследство. Подарок.
– Но дед...
– Тихо. Слушай. Я тебя ращу с пяти лет. Я знаю, какая ты. И я вижу, что за люди вокруг тебя. – Он помолчал. – Кирилл – хороший парень. Но его мать – из тех, кто считает чужие метры. Если я просто напишу завещание, она найдёт способ. Через суд, через слёзы, через «мы же семья».
Борис Павлович кашлянул.
– Лев Андреевич, по процедуре...
– Да-да, – дед махнул рукой. – Давай подпишем.
Мы подписали. Дед – даритель, я – одаряемая. Нотариальное удостоверение. Регистрация в Росреестре через две недели. Всё чисто, всё законно.
– Только одно условие, – дед поднял палец. – Кириллу и его родне – ни слова. Пока я жив, ты молчишь. Живи в своей однушке, езди ко мне на чай. Если кто спросит – квартира моя, и точка.
– Зачем?
– Затем, что если Тамара Сергеевна узнает – она прямо сейчас за дело возьмется. А мне ещё пожить хочется спокойно.
Я пообещала. И молчала три года.
Дед жил в своей квартире, я приезжала по субботам. Всё как раньше. Чай, разговоры, коробка из-под печенья на полке серванта.
А потом, в январе дед ушёл.
Тихо. Во сне. Соседка позвонила мне утром – зашла проведать, а он лежал на кровати, руки поверх одеяла, лицо спокойное. Как уснул.
Я сидела на кухне в своей бирюлёвской однушке и смотрела на телефон. Экран погас. Стало тихо. За стеной сосед включил телевизор.
Кирилл обнял меня за плечи.
– Жень, мне жаль. Он хороший был.
Я кивнула. Говорить не могла.
***
Две недели после похорон я жила на автопилоте. Работа, дом, еда, сон. Кирилл старался – варил суп, не трогал, когда я сидела молча. Он умел быть рядом. Это я в нём ценила.
А потом я совершила ошибку.
Рассказала ему про квартиру.
Не про дарственную. Просто – что дед оставил мне квартиру. Я думала: муж, семья, семь лет вместе. Имеет право знать.
Кирилл обрадовался. Осторожно, деликатно, но обрадовался.
– Жень, это же здорово. Мы из этой конуры наконец переедем. Двушка на Академической – это же совсем другая жизнь.
Я улыбнулась. Впервые за две недели.
И конечно, он рассказал матери.
Я не виню его. Он не со зла. Просто позвонил вечером, как обычно, а Тамара Сергеевна умела вытягивать информацию так, что человек и не замечал, что проговорился.
Через три дня она стояла в нашей прихожей. В перчатках, в пальто, с брошкой-пчелой. И произнесла ту самую фразу.
– Вот молодец дедуля, не ожидала! Ты ведь уступишь подаренную квартирку внучку?
***
Я смотрела на свекровь и молчала. Внутри всё сжалось, но руки не дрожали. Сухая кожа на костяшках – от постоянного мытья, уборки, посуды – побелела чуть сильнее обычного. Но дрожи не было.
– Тамара Сергеевна, – сказала я ровно. – Квартира моя. Я сама решу, что с ней делать.
– Женя. – Свекровь улыбнулась. Терпеливо, как учительница, объясняющая второкласснику, что два плюс два – четыре. Она и была учительницей. Завуч на пенсии. – Женя, мы же семья. Егорке двадцать два года, а он до сих пор с матерью в одной комнате. Инга нервная стала, срывается на ребёнка. Тебе что, трудно пустить мальчика на время?
– На какое время?
– Ну, пока не встанет на ноги.
Я знала этот сценарий. «Пока не встанет на ноги» у Тамары Сергеевны означало «навсегда».
– Нет, – сказала я.
Кирилл вздохнул.
– Жень, может, обсудим? Мама же не со зла.
– Кирилл, нет.
Тамара Сергеевна потрогала свою брошку. Машинально, кончиками пальцев.
– Ну хорошо, – сказала она. – Подумай. Не торопись. Егорка - не чужой человек.
Она ушла. Каблуки простучали по лестничной площадке, потом стало тихо.
Кирилл посмотрел на меня.
– Ты могла бы помягче.
– Нет, – повторила я. – Не могла.
***
Прошла неделя. Тамара Сергеевна не звонила. Это было подозрительно. Обычно она звонила каждый день – «как Кирюша поел?», «Женя, ты витамины ему покупаешь?», «в воскресенье жду к двум, будут голубцы».
Тишина. Целую неделю.
А потом Кирилл сказал:
– Мама приглашает нас в субботу. На ужин. Инга тоже будет.
Я насторожилась.
– Зачем?
– Просто семейный ужин. Она скучает.
Мы поехали. Трёшка в Кунцево встретила нас запахом жареного мяса и звуком телевизора из гостиной. Инга сидела на диване, листала сторисы в телефоне. Худая, нервная, с тёмными кругами под глазами. Егор – рядом, в наушниках, ноги на журнальном столике.
– Женечка! – Тамара Сергеевна вышла из кухни, вытирая руки полотенцем. – Проходите, проходите! Я утку запекла. С яблоками.
Ужин прошёл тихо. Слишком тихо. Тамара Сергеевна улыбалась, подкладывала мне салат, спрашивала про работу. «Женечка, а премию дали? А начальник не обижает?» Голос мягкий, заботливый. Как сахарная вата – приторно и липко.
Ни слова про квартиру. Ни намёка.
Инга молчала, ковыряла вилкой утку. Егор за весь ужин сказал два слова: «дайте хлеб». Кирилл разговаривал с матерью, расслабился, даже рассмеялся – она рассказывала что-то про соседку, которая завела третьего кота.
Я сидела и наблюдала. Семь лет замужем – я научилась читать эту семью как бухгалтерскую ведомость. Строка расходов: Тамара Сергеевна слишком ласковая. Строка доходов: она ждёт чего-то. Итого: западня.
Я ждала подвоха. И дождалась.
После ужина Кирилл и Егор ушли в комнату – «посмотреть что-то на компьютере». Инга вышла курить на балкон. Я встала из-за стола и пошла в коридор – за телефоном, который оставила в куртке.
И услышала голос Тамары Сергеевны. Из кухни. Дверь была приоткрыта.
– Инга, слушай внимательно, – говорила свекровь. – Я всё узнала. Наследство ещё не оформлено. Полгода на вступление. Женька молодая, глупая, она понятия не имеет, как это работает.
Я замерла. Прижалась спиной к стене прихожей.
– И что? – голос Инги из динамика. Значит, на балконе та разговаривала не с кем-то, а с матерью.
– Мы зарегистрируем Егора по этому адресу. Скажем этой дурехе, что делаем временную регистрацию, а по факту подсунем ей бумаги о том, что она половину квартиры отписывает мужу. А дальше – дело техники. Кирилл подпишет что надо, он мне не откажет.
У меня в горле застрял воздух. Не вдох и не выдох – просто застрял.
– А если Женька узнает? – спросила Инга.
– Что она сделает? Наорёт? Поплачет? – Тамара Сергеевна хмыкнула. – Женя – терпеливая. Она семь лет терпит. Потерпит и дальше.
Я стояла в коридоре и слушала, как свекровь обсуждает мою квартиру, мою жизнь, моё терпение. Как шахматную партию.
Руки сжались. Одна. Разжала. Снова сжала.
Потом я тихо, стараясь не скрипеть паркетом, прошла обратно в гостиную. Села на стул. Положила руки на колени.
И начала думать.
***
Всю дорогу домой я молчала. Кирилл вёл машину, болтал о чём-то – про обновление серверов на работе, про Егора, который «вроде нашёл подработку». Я кивала.
Внутри меня не было ни паники, ни злости. Была ясность. Холодная, прозрачная, как зимний воздух.
Дед знал. Он всё знал. Ещё три года назад.
«Если я просто напишу завещание, она найдёт способ.»
Нашла бы. Через полгода ожидания, через «это же родной человек», через Кирилла, который подпишет что угодно, лишь бы мама не расстраивалась. Тамара Сергеевна играла длинную партию.
Но дед играл длиннее.
Дома я дождалась, пока Кирилл уснёт. Потом достала телефон и набрала номер Бориса Павловича. Нотариуса.
– Борис Павлович, здравствуйте. Это Евгения Котова, внучка Льва Андреевича.
– Женечка, здравствуйте. Мои соболезнования. Чем могу помочь?
– Скажите, дарственная на квартиру – она ведь зарегистрирована в Росреестре?
– Разумеется. Вы – собственница. Договор дарения, нотариально удостоверенный, государственная регистрация пройдена. Всё законно.
– То есть это не наследство?
– Нет. Квартира была передана вам при жизни дарителя. Она не входит в наследственную массу. Никто не может её оспорить, претендовать, требовать долю. Это ваша собственность. Только ваша.
– Спасибо, Борис Павлович.
– Женечка, Лев Андреевич был мудрый человек. Он знал, что делает.
Я положила трубку. Посмотрела на спящего Кирилла. Мне нужно было с ним поговорить. Но не сейчас. Утром.
***
Утром я сварила кофе. Кирилл вышел на кухню, заспанный, в старой футболке.
– Кирилл, сядь. Мне нужно тебе кое-что рассказать.
Он сел. Я рассказала. Всё. Про дарственную – что дед оформил её три года назад, что квартира моя не по наследству, а по договору дарения. Про подслушанный разговор – что его мать планирует зарегистрировать Егора и «дальше – дело техники».
Кирилл слушал. Лицо менялось. Сначала – удивление. Потом – непонимание. Потом – что-то похожее на стыд. Он сцепил руки на столе, развёл, снова сцепил.
– Жень, ты три года молчала?
– Дед попросил. Пока он жив – молчать. Я обещала.
– Три года ты знала, что у нас есть квартира, и ни разу...
– Не «у нас». У меня. Дед подарил мне. Не нам. – Я сказала это мягко, но чётко. Как ставишь цифру в графу отчёта. – Кирилл, я не прятала. Я выполняла обещание.
Он замолчал. Потёр переносицу.
– А мама... – Он потёр переносицу снова. – Мама правда так сказала? Про регистрацию?
– Слово в слово. «Зарегистрируем Егора, а дальше – дело техники. Кирилл подпишет что надо, он не откажет».
Кирилл откинулся на спинку стула. Долго смотрел в потолок. Потом опустил голову.
– Она и про меня так думает, – сказал он тихо.
– Кирилл...
– Нет, подожди. – Он поднял руку. – Я не злюсь на тебя. Я злюсь на себя. Семь лет. Семь лет я думал, что просто держу баланс. А на самом деле – просто делал то, что мама говорит. Как мальчик.
Я протянула руку через стол. Накрыла его ладонь.
– Ты не мальчик. Ты мой муж.
Он посмотрел на меня. Голос не сорвался. Впервые за долгое время – не сорвался.
– Нам надо с ней поговорить и все выяснить.
***
Тамара Сергеевна приехала в воскресенье. В пальто, в перчатках, с брошкой-пчелой. Каблуки глухо отозвались от линолеума.
– Ну что, дети, – она прошла на кухню, села за стол. – Надеюсь, Женечка, ты подумала о моём предложении. Егорке совсем плохо, Инга звонит каждый вечер, плачет.
– Тамара Сергеевна, – я села напротив. Спина прямая, плечи развёрнуты. – Я подумала. И у меня есть вопрос.
– Какой?
– Вы собираетесь зарегистрировать Егора в моей квартире без моего ведома?
Повисла тишина. Кирилл стоял у окна. Молча.
– Что за глупости, – Тамара Сергеевна дёрнула подбородком. – Кто тебе такое сказал?
– Вы сами. В субботу вечером. На кухне. По телефону с Ингой. «Зарегистрируем Егора, а дальше – дело техники».
Свекровь побледнела. На долю секунды. Потом подобралась. Спина выпрямилась, плечи расправились. Завуч вернулся на своё место.
– Ты подслушивала?
– Я шла за телефоном. Дверь была открыта.
– Допустим. – Тамара Сергеевна скрестила руки на груди. – И что с того? Даже если я так говорила – это не преступление. Это забота о… ребенке. Егорка – кровный внук. Кровный, понимаешь? Не чужая невестка, которой повезло с дедом. А родная кровь.
Слово «чужая» упало на кухонный стол, как камень в тарелку. Звонко, грубо.
– Я не чужая, – сказала я. – Я жена вашего сына. И собственница квартиры.
– Какая ты собственница? Дед умер полтора месяца назад! Наследство ещё не оформлено! Ты даже к нотариусу не ходила!
Я встала. Подошла к шкафу. Достала старую жестяную коробку из-под печенья. С облупившимися ландышами на крышке. Открыла.
Внутри лежал договор дарения. Нотариальная печать. Дата – март. Выписка из ЕГРН.
Я положила бумаги на стол.
– Это дарственная, Тамара Сергеевна. Договор дарения, оформленный три года назад. Квартира моя. Не наследство. Собственность. Зарегистрирована в Росреестре. Оспорить нельзя.
Свекровь смотрела на бумаги. Потом на меня. Потом снова на бумаги. Рука потянулась к брошке-пчеле на лацкане. Пальцы сжали золотую пчёлку так, что побелели костяшки.
– Это подделка, – прошептала она.
– Нотариальная печать Бориса Павловича Хромова. Можете позвонить, проверить. Номер в интернете.
– Мама, ты что? – Кирилл повернулся от окна. – Какая регистрация? О чём ты? Ты мне говорила – просто попросить Женю пустить Егора на время. А ты оказывается планировала...
– Кирюша, ты не понимаешь!
– Я понимаю, мама. Впервые за тридцать пять лет – понимаю.
Тамара Сергеевна встала. Медленно. Одёрнула пальто. Посмотрела на меня – долгим, тяжёлым взглядом. Я не отвела глаз.
– Дед твой, – сказала она глухо, – хитрый был старик.
– Не хитрый, – ответила я. – Мудрый. Он говорил мне: пчёлы жалят, но мёд достаётся тому, кто не боится.
Я посмотрела на её брошку. Тамара Сергеевна перехватила мой взгляд. Убрала руку от лацкана. Развернулась и пошла к двери.
Хлопнула входная дверь. На лестничной площадке стук каблуков стал глуше, потом затих.
Я выдохнула. Медленно. Всем телом.
Кирилл подошёл ко мне. Обнял за плечи. Молча стоял так минуту, может, две.
– Прости, – сказал он.
– За что?
– За семь лет. За то, что не видел… или делал вид, что не видел…
Я засмеялась. Нервно, коротко – но засмеялась.
– Я не идиот, Жень. Просто трус. Был.
Я повернулась к нему.
– Ты здесь. Это главное.
***
Через неделю мы с Кириллом поехали на Академическую.
Двушка деда стояла тихая, пустая. Пахло книгами и чуть-чуть – трубочным табаком. Дед бросил курить десять лет назад, но запах въелся в стены, в мебель, в шторы.
Я прошла по комнатам. Потолки три двадцать. Паркет ёлочкой. В кабинете – стеллаж до потолка, книги по конструированию, старые чертежи в рулонах. На кухне – знакомый стол, два стула, подоконник с засохшей геранью.
Кирилл стоял в дверях, оглядывался.
– Хорошая квартира, – сказал он тихо.
Я подошла к серванту. На полке стояла фотография деда. Он смотрел с чёрно-белого снимка – молодой, прямой, с чертёжной линейкой в руке.
– Спасибо, дед, – сказала я.
Открыла форточку. Февральский воздух хлынул внутрь – холодный, свежий, с привкусом тающего снега. Где-то во дворе засмеялся ребёнок.
«Хорошую квартирку дедуля оставил.»
Да. Хорошую.
***
Тамара Сергеевна позвонила Кириллу через три дня. Голос был другой – тише, осторожнее. Спросила, как дела. Про квартиру не упомянула. Про Егора – тоже.
Кирилл разговаривал с ней коротко. Без грубости, но без прежней мягкотелости. Положил трубку и сказал мне:
– Она спрашивала, не нужна ли помощь с переездом.
Я подняла бровь.
– Нет. Справимся.
Инга написала мне в мессенджер. Одно слово: «Извини». Я не ответила. Но и не заблокировала. Пусть висит. Может, когда-нибудь я напишу «ладно». Но не сейчас.
Егор нашёл комнату в коммуналке на Щёлковской. Тамара Сергеевна помогла с залогом – восемнадцать тысяч. Из своих денег. Из пенсии. Впервые за семнадцать лет «подъёма после развода» семья Инги решала свои проблемы сама. Без Кирилла. Без нас.
А мы с Кириллом переехали в апреле, когда подсохли дороги и можно было нормально перевезти мебель.
Кирилл сам повесил полку в кабинете деда. Ровно. Без перекосов. Я поставила на неё жестяную коробку из-под печенья, рядом – фотографию. И герань на подоконнике – новую, живую.
По вечерам мы пили чай на кухне. Как дед и я когда-то. Потолки три двадцать. Паркет ёлочкой. За окном – верхушки лип, воробьи, далёкий гул метро.
Иногда я смотрела на коробку с ландышами и слышала дедов голос: «Я конструктор, Женька. Я строю так, чтобы не рухнуло».
Не рухнуло. Выстояло.
А как бы вы поступили на месте Жени?