Какое место, такие у него и сказки. Помню, в самом детстве, до нашего переезда в Сибирь, мы с ребятами во дворе любили рассказывать друг другу про гроб на колесиках, красную руку и черный-черный город — обычные страшилки, которые знают все. Мурюкских детей гробами, хоть и самодвижущимися было не напугать. Да и что в гробах страшного, если на каждом чердаке лежит домовина про запас? Все ещё помнят, как Васька Получерт на спор приделал к такой колеса, да скатился по центральной улице с Горы до самой пекарни на Низах. Летел, подскакивая на ухабах и рытвинах мимо клуба и сельсовета, и залихватски матерился, весь поселок животы надорвал с этого зрелища.
У нас были другие истории. Например, страшилка о луковичных детях. Считалось, что за околицей со стороны болота, откуда приходят ночные туманы, живут крохотные человечки. Всем как люди, только вместо головы луковка. Существа эти злы и коварны. Поздней осенью наступает их время. Стоит лечь первому снегу, как они просыпаются и начинают свою охоту. Опускается туман и из него раздаётся детский плач, да такой жалобный, что сердце услышавшего разрывается от жалости и тревоги, спешит человек на помощь потерянному, брошенному в холодной хмари на границе болот ребенку, ищет, пытается спасти младенчика. Находят по утру этих горе спасателей с разорванными животами и выеденными кишками. Особенно опасны луковичные дети для баб, потерявших ребенка. Заманивает такую бабу нечисть к болоту, вгрызается в её чрево и обживается там. Вернется баба домой, вроде живёт как обычно, только худеет, с лица бледнеет день ото дня, ест её изнутри луковичный ребенок. А как подрастет чуток в теле приемной матери, мало ему становится её крови, так начинает мысли ей внушать разные. Ходит несчастная по домам или к себе в гости соседей заманивает, и тех, кому не посчастливилось с ней встретиться, больше никто живыми не видит. Говорят, так и вымерла безымянная деревня, что раньше между Мурюком и Нижней Суетой стояла. Может, и не врут.
Были и другие рассказы о луковичных детях, взрослые о них шептались, когда никого из ребят поблизости не было. Из них следовало, что луковичные дети никакой не малый народец с болота, а неупокоенные зародыши, вытравленные матерями из утробы. Есть такой варварский способ вызвать выкидыш, по сей день практикуемый в дальних глухих углах, где отсутствует современная медицина, но сохранился обычай стыдить и виноватить женщин, если те имеют неосторожность жить не по заведенному при царе Горохе укладу. В шейку матки проталкивается небольшая луковица, и ходит с ней женщина, живёт, а луковка тем временем, попав в теплую и влажную среду, прорастает в её матку, пускает корни, окутывает ими созревающий плод, пронзает его насквозь, душит и выпивает досуха. Потом, если женщина родилась под счастливой звездой, луковицу удаляют вместе с неродившимся дитем, а женщина, умывшись кровями, живёт дальше. В иных же случаях, мать погибает вместе со своим ребёнком. Дикий, бесчеловечный способ, вышедший из безысходной тоски и лютого страха. В Мурюке, ввиду многих обстоятельств, он имел широкое распространение. И нет ничего необычного, в том факте, что именно в Мурюке луковичные дети отказывались спокойно лежать в своих неглубоких, на штык лопаты, могилках на задах каменистых огородов.
От кого понесла Валька, никто так и не узнал, только присоветовали ей доброхоты из поселковых баб способ с луковкой. А что? Девка незамужняя, позору не оберёшься, да и кто ее потом возьмёт такую — порченную и с чужим дитем? Сказано-сделано. Каждое утро шла Валька на почту, садилась за стол, отгороженный от общего помещения высокой деревянной конторкой, как есть измаранной чернилами из стоящей здесь же, привязанной на шпагат, чернильницы, и изрезанной разными непонятными буквами. Вот вырезано «ГУ», а рядом « ПиР» — что за ПиР такой, не говоря уже о ГУ? По началу, в первый год работы, дивилась Валька этим ПиРам, да голову ломала, но потом бросила, обвыклась. Сидела за столом до пяти. Писала, ставила штампы, принимала письма, выдавала посылки с большой земли, соединяла с разными городами по телефону — работала. С этим словом перемолвится, с тем улыбнется, от того новость услышит, тому передаст, так и проходил день. Потом шла домой на хутор, помахивая авоськой с двумя кирпичиками хлеба. Дома ждало хозяйство. Вечерняя дойка, куры и поросята. Строгая мать и сама привыкла спину гнуть, работая без устали, и старшей дочери спуску не давала, сызмальства была приучена Валька работать от зари до зари. Ночью, перед сном, таясь с фонариком от семьи под ватным одеялом, глотала Валька романы о нездешней вечной любви, в которых сильные мужчины покоряли сердца красивых и гордых женщин, и непременно увозили их на другой конец света. Романы эти пачками таскала Вальке библиотекарша из приезжих. Возможно, эти-то романы и довели девку до такой беды. Жизнь текла по-прежнему руслу, по крайней мере, Валька прилагала все усилия, чтобы никак себя матери не выдать, зная, что узнай та, обязательно прибьет, тут к Глухарихе не ходи, как есть прибьет. Жизнь текла, а тем временем, луковка в Валькином чреве тронулась и дала корешки. День за днем белесые полупрозрачные, нежные на ощупь, но неумолимые в своём стремлении жить, корни все глубже и глубже врастали в Валькину матку, питаясь сначала околоплодными водами, а затем и кровью, попавшегося на пути зародыша. Оплетенный спутанными отростками, пронзенный ими, эмбрион не умер, но слился с луковкой в одно невозможное существо, где корешки стали продолжением его собственной нервной системы. Уродец во чреве рос, а вместе с ним росла и ненависть к матери, пожелавшей убить его ещё до рождения.
Что было дальше в точности не знает никто, хотя брешут разное. Нашли Вальку на полпути к хутору, у подножья сопки, в одном из неглубоких разведывательных уклонов. Платье на ней было задрано до самой шеи и затвердело от пропитавшей его крови. На месте живота и груди зияла огромная дыра, окружённая кровавыми лохмотьями, рядом на камнях валялись ошмётки того, что раньше было внутренними органами девушки. Лицо застыло в гримасе мучительной боли, а широко открытые глаза, даже спустя несколько дней после смерти, хранили выражение непостижимого ужаса.
С тех пор-то в Мурюке и завели привычку крестится, когда ветер доносит до посёлка плач ребенка, бродящего где-то в тумане.