В избе на курьих ножках стояло у Бабы-Яги зеркало. Не простое — тёмное, глубокое, в тяжёлой раме из корявого дерева, с позеленевшими от времени стеклянными цветами по углам. Досталось оно ей ещё от бабки, а той — от прабабки, и кто его делал, давно никто не помнил.
Зеркало было старое, мутное, с подтёками по краям. Но Яга его берегла. Потому что в нём, и только в нём, она видела себя настоящую. Не ту страшную старуху с крючковатым носом, которую показывали другие зеркала и лесные озёра, а ту, какой она была когда-то — да какой, в сущности, и оставалась внутри.
Утром встанет, подойдёт к зеркалу, дунет на него — поплывёт муть, прояснится глубина, и глянет оттуда девка молодая, чернобровая, глаза — как смородина, румянец — как заря. Яга кивнёт ей, та кивнёт в ответ. И весь день потом у Яги ладится: зелье варится, ступа летит куда надо, лешие слушаются.
Но однажды случилось непредвиденное.
Полезла Яга в подпол за солёными рыжиками, зацепилась рукавом за скобу, дёрнулась — и зеркало, стоявшее на лавке, ка-ак брякнется об пол! Даже не разбилось, не раскололось — но вылетела из него тяжёлая, тёмная рама, и стекло осталось лежать отдельно, само по себе, мутное и мёртвое.
— Ах ты ж, леший тебя подери! — заголосила Яга. — Что ж теперь делать-то!
Бросилась собирать, приставлять обратно — нет, не держится рама. Раскололась в одном месте, рассохлась, видно, за сто-то лет. Сидит Яга на полу, смотрит на груду щепок и чуть не плачет. Без этого зеркала она себя потеряет. Совсем. Превратится в ту страшную старуху, какой её люди видят. И внутри такой же станет.
Вспомнила она, что есть в Заволочье, за тридевять земель, мастер-стекольщик, Мартемьян-стеклярус. Говорят, он любому зеркалу вторую жизнь даёт, даже самому древнему. И рамы режет, и стёкла льёт, и амальгаму наводит такую, что душа в зеркале видна, а не только морда.
Собралась Яга, заперла избу на все засовы, сунула остатки зеркала — и стекло, и раму — в мешок за спину, свистнула ступу и полетела.
Путь неблизкий. Над лесами летела — звери внизу задирали головы, удивлялись: что это Яга в такую даль наладилась? Над реками летела — рыбы выпрыгивали, смотрели вслед. Над городами — люди крестились, прятались по домам. А Яга всё летит, поклажу свою бережёт, дует на неё, чтоб не замёрзла на высоте.
Прилетела в Заволочье. Городок маленький, всё больше мастеровые живут: кузнецы, гончары, стекольщики. Спустилась Яга на околице, ступу в кусты спрятала, сама пошла пешком, батожком подпираясь, мешок за плечами.
Нашла дом Мартемьяна — сразу видно: окошки цветные, на крыше стеклянный петух вертится, на солнце искрится. Постучала.
Вышел Мартемьян. Мужик ещё нестарый, бородка клинышком, глаза светлые, быстрые, руки в мозолях, но тонкие, чуткие. В фартуке кожаном, весь в пыли стеклянной, переливается, как ёрш в ручье.
— Чего надо, бабушка?
— Дело у меня, — говорит Яга. — Зеркало разбилось. Вернее, не разбилось, а рассыпалось. Рама старая. Починишь?
Мартемьян глянул на неё, глянул на мешок, посторонился:
— Проходи.
Вошла Яга в мастерскую. Там красота неописуемая: всюду стекло — цветное, прозрачное, гнутое, литое, витое. На стенах зеркала висят, на полках — фигурки стеклянные: птицы, звери, цветы невиданные. И солнце через окошки бьёт, всё это богатство зажигает, играет.
Вытряхнула Яга остатки на стол. Мартемьян надел очки в медной оправе, склонился, рассматривает. Долго рассматривал. Потом выпрямился, снял очки, посмотрел на Ягу странно так.
— Откуда у тебя это, бабушка?
— От бабки досталось. А той — от прабабки. А что?
— А то, — говорит Мартемьян. — Таких зеркал уже двести лет не делают. Это стекло не простое. Оно из лунного песка варено. Амальгама — из утренней ртути, которую только раз в сто лет с трав собирают. А рама — это вообще не дерево. Это окаменевший корень мирового древа. Такое только у самых древних, самых сильных могло быть.
Яга аж присела. Она-то думала — просто зеркало старое. А оно вон что.
— Починишь?
— Починить можно, — медленно говорит Мартемьян. — Только это не моя работа. Это работа для того, кто такие вещи делать умел. А они все давно умерли. Я могу только попробовать собрать, что осталось. Но стекло придётся новое вставлять — старое треснуло, когда рама отпала. И амальгаму новую наводить. Будет похоже, но не то. Настоящее ушло.
— А где взять настоящее? — вцепилась Яга в его рукав.
— Есть одно место, — понизил голос Мартемьян. — За туманами, за болотами, на Стеклянном острове. Там живут мастера, которые секрет древний хранят. Они могут любое зеркало починить так, что лучше нового станет. Только дорога туда опасная. И мастера те никому просто так не служат. С них цена особая.
— Какая цена? — насторожилась Яга.
— Не знаю. Разная. Кому что надо.
Долго не думала Яга. Собрала остатки обратно в мешок, поблагодарила Мартемьяна (оставила ему горсть сушёной морошки, заговорённой от порчи), села в ступу и полетела к Стеклянному острову.
Три дня летела. На четвёртый — туманы пошли. Густые, хоть ножом режь. Ступа в них тыкалась, кружилась, никак дорогу не найдёт. Пришлось Яге спуститься пониже, над самой водой лететь, чуть волны ступу не заливали. А в тумане голоса слышатся: то манят, то пугают, то плачут, то смеются. Яга затыкала уши клочьями своей шали и летела дальше.
На пятый день туман рассеялся, и увидела она остров. Весь из стекла. Берега стеклянные, прозрачные, под ними вода видно, рыбы плавают. Деревья стеклянные, листья на них тонкие, звенят на ветру. И город на острове — тоже стеклянный: дома, башни, мосты — всё из разноцветного стекла, переливается на солнце, дух захватывает.
Села Яга на берег, ступу спрятала в стеклянных кустах, пошла к городу. У ворот её встретила стража — не люди, а стеклянные воины, прозрачные, внутри у них огоньки горят.
— Кто такая? Зачем пришла?
— Яга я. Баба. Из лесу. К мастерам вашим, зеркало чинить.
Пропустили. Повели по городу. Идёт Яга, оглядывается — всё не как у людей. Дома прозрачные, видно, кто внутри чем занят. Кто стекло варит в печах — пламя сквозь стены видать. Кто узоры режет — руки движутся, стеклянная пыль сыплется. Кто зеркала полирует — и в каждом зеркале свой мир отражается, не тот, что снаружи.
Привели её к главному мастеру. Сидит старик на троне из хрусталя, борода до пояса, тоже стеклянная, переливается. Глаза у него не простые — внутри каждого глаза звезда горит.
— С чем пожаловала, лесная?
Разложила Яга остатки. Мастер глянул, и глаза его звездные зажглись ярче.
— Старая работа, — говорит. — Очень старая. Ещё тех времён, когда миры только учились друг в друга глядеть. Починить можно. Но цена будет особенная.
— Говори, — сказала Яга. — Всё отдам.
— Мне не нужно твоё, — усмехнулся мастер. — Ты отдашь мне своё отражение. То самое, что в этом зеркале жило. Оно теперь без дома, по миру мыкается. Я его поймаю, в новое зеркало поселю — будет у меня самая лучшая работа. А ты без отражения останешься.
— Как без отражения? — испугалась Яга. — В зеркалах совсем пропаду?
— В простых — пропадешь. Будешь стоять — и ничего не увидишь. А в этом, новом, — твоё же отражение и будет жить, только отдельно от тебя. Согласна?
Задумалась Яга. Страшно ей стало. Без отражения — это как без души. Люди говорят, у нечисти и так души нет, а она знала: есть. В зеркале том она её и видела. Отдать — значит, себя потерять.
— А если не соглашусь?
— Тогда уходи, — пожал плечами мастер. — Чинить не буду.
Села Яга прямо на стеклянный пол и заплакала. Впервые за много лет. Слёзы её на пол капают, а пол прозрачный, видно, как они вглубь уходят, до самой земли, и там застывают стеклянными бусинами.
— Чего ревёшь, старая? — спрашивает мастер. — Сама пришла, сама выбирай.
— Не могу я без отражения, — всхлипывает Яга. — Оно — я самая и есть. Молодая, настоящая. Если отдам — кто я тогда? Просто страшная старуха, которой люди пугают. И внутри такой стану.
Мастер молчит, смотрит. А звезды в его глазах тихо так горят, не мигают.
— А ты знаешь, — говорит вдруг, — что твоё отражение уже не там?
— Где? — вскинулась Яга.
— В зеркале твоём оно больше не живёт. Когда рама отпала, оно выскользнуло. Я его чую — оно по миру ходит. Ищет, где поселиться. В чужие зеркала заглядывает, в воду смотрится, в глаза людские. Но нигде не держится. Чужое всё. Только в тебе оно может удержаться. Если ты сама его примешь.
— Как приму?
— А вот как. Перестань его в зеркале искать. Перестань думать, что оно — отдельно. Оно — ты и есть. Всегда было. Просто ты привыкла на него смотреть, а не в себя.
Замолчал мастер. И Яга замолчала. Долго сидела, слёзы вытерла, думала.
А потом встала, собрала остатки зеркала обратно в мешок.
— Не надо чинить, — сказала. — Спасибо за науку.
— Как знаешь, — кивнул мастер. — Но зеркало я тебе всё-таки сделаю. Не такое, конечно, но сделаю. Бери так, без цены. В подарок. Пригодится.
Ударил он посохом об пол — раскололся хрустальный пол, и выросло из трещины новое зеркало. Не старинное, не лунное, но красивое — в раме из стеклянных цветов, с чистейшим, прозрачным стеклом.
— Смотри, — сказал мастер.
Яга подошла, глянула. А в зеркале — она. Старая, сморщенная, нос крючком, глаза выцветшие, космы седые. Но смотрит на неё это отражение не страшно, а тепло так, по-родному. И улыбается. И Яга вдруг поняла: а ведь и правда — это она. Не хуже той молодой, чернобровой. Просто другая. И тоже настоящая.
— Спасибо, — поклонилась она мастеру. — Пойду я.
Пошла обратно, через стеклянный город, через туманы, через леса. Летела в ступе и всё думала. А дома, в избушке на курьих ножках, повесила новое зеркало на стену. Подошла, глянула. Старуха из зеркала подмигнула ей. Яга подмигнула в ответ.
И с тех пор каждое утро она подходила к зеркалу, смотрела на себя — не молодую, не красивую, а просто себя — и кивала. А в избе после этого всегда было светло и тепло, даже когда печь не топилась.
А то, старое отражение, что по миру мыкалось, — оно, говорят, так и не нашло себе дома. Иногда его видят в лесных озёрах: молодая чернобровая девка сидит на берегу, в воду смотрится и плачет. Но стоит подойти ближе — исчезает. Потому что дом её не в озере, не в зеркале, а в той, кто её однажды отпустил. И когда-нибудь, может, они снова встретятся. Но это уже совсем другая сказка.