Воспоминания русского ветерана наполеоновских войн -Ильи Осиповича Попадичева об Аустерлицком сражении в 1805 году. Бой с войсками Даву у Сокольница и попадание в плен к французам и баварцам.
«Не успела первая боевая линия пройти мимо лесу, как неприятель из оврага и
леса пересёк её сзади и напал на вторую линию. Наша вторая линия
открыла огонь, а перехваченная линия обратилась к неприятелю. А мы с
авангардом продолжали идти вперёд и спустились вниз к Сокольницу.
Неприятель встретил нас из орудий – но картечь его не подействовала, потому что мы были в лощине, а его орудия стояли вверху, - картечь пролетала поверх
голов, и одному только отбило штык.
Пройдя деревню на большой равнине, мы выстроили фронт и пошли вперёд; неприятельские ядра начали попадать во фронт и вырывали людей на-кось (т.е. - наискось) так, что ударит в первую шеренгу, а во второй, где хорошо умели стрелять, бьёт не заднего, а стоящего вправо, а в третьей стоящего ещё правее.
Тут нас отодвинули несколько назад и остановили фронт в небольшой лощине.
Тут и неприятельская линия выстроилась, и давай поливать нас из орудий и
ружей, а их кавалерия начала в рассыпную выскакивать в атаку. У нас
вызвали охотников, чтобы отогнать от фронта французских застрельщиков,
которые вместе со своей конницей начали близко подбегать к нам. Я
выскочил в охотники. В это время французская кавалерия наскочила на нас.
Из фронта нам закричали: «стрелки берегись!» И мы влево и вправо
разбежались. Французская конница бросилась тоже в сторону, а мимо меня
скачет их офицер, я приложился, выстрелил – он повалился, а лошадь его
ускакала. Я подбежавши стащил с него шинель и тут же надел, а свою
бросил. Часов француза некогда было смотреть, я рад был, что шинель
поймал; было очень холодно, ведь зимнее время стояло, уже и снег выпал,
только не велик был.
Я раза четыре ещё выпалил из ружья, как вдруг почувствовал, что правую ногу мне точно чем обожгло; ступить на неё и ходить уже не мог, я был ранен. Двое подскочили, взяли меня и повели за фронт. Между тем спереди французы стали сближаться, а другой их отряд обходил нас с правого фланга. С обеих сторон пошёл сильный ружейный огонь, наши всё ещё держались и никто не думал, что нам приходилось плохо.
Не знаю, как это случилось, что у нашего командира генерала Штрика взяли шпагу, он разъезжал уже без шпаги, повторял неоднократно: бросайте ребята, ружья, а то всех побьют; но наши, несмотря на это, беспрерывно заряжали и стреляли. Огонь усиливался всё больше и больше.
Тут сделалась каша, наши перемешались с французами, сикурса нам не подавали и неприятель одолел наших. Двое здоровых ребят, которые были при мне, говорят: что ж тут нам стоять – и тебя добьют и нас убьют? Бросили моё ружьё, взяли меня под руки и втащили в дом, где наших раненых было уже порядком. Суму с меня сняли и тут же бросили.
Я лежал в доме вместе с ранеными; пули разбивали
окна и попадали в стены. Чего доброго, домишко мог и загореться. Кровь
сильно текла из раны, я думал, что мне пришёл конец и лежал прикрытый
французской шинелью, снятой с офицера в этом же бою. Здесь мне пришло на
мысль, что старые солдаты были правы, когда говорили, что в бою никогда
не грабь ничего, а то и сам будешь ранен или убит! – вот так старики
были правы – успел бы я порыться и после боя, а я не утерпел, вот меня
Бог и наказал!
Вдруг вбежала к нам толпа французов и давай нас обыскивать, у меня расстегнули мундир, но ничего не нашли, а медали
сорвали. – Что ж думаю, и их очередь настала шарить по нашим карманам!
Только что выскочили эти, как вдруг вбегает один старый француз, а за ним ещё
несколько человек; и опять та же проделка, знай переворачивают наших!
Француз приблизился ко мне и начал обшаривать; в боковом кармане мундира
нашёл кожаную книжечку с замком, повертел её в руках и видя, что в ней
ничего нет, бросил – там было 8 гульденов бумажками; потом отстегнул
пуговицы у штанов и в это время нащупал зашитые у меня 5 червонцев и,
отрезав их тесаком, оставил меня в покое. Провалилась и эта толпа!
Брошенный бумажник я положил себе под плечи и жду, что дальше будет!
Прибежал баварец. …. Баварцы были ощипанные и оборванные, а французы хорошо были одеты. Он бросился ко мне и ну тащить сапог. Сапоги были славные, здоровые и всегда подбиты гвоздями – Я вам докладывал, что в походе у меня первая забота была о сапогах; лучше я буду без рубашки, нежели без
сапог. Мне стало их жаль, он силится и тащит сапог, а я держу ногою и не
пускаю. Он рассердился, выхватил тесак – они у них были прямые –
наставил его мне к груди и кричит: «Капут!» Я в азартности развернул
борты мундира и закричал ему: «Ту, хирь – капут!» Тут меня коли!
Разбойник, мол, ты, а не воин. Он плюнул и сказал: «О рус фертфлюхтер!» С
этим вместе вложил тесак в ножны и опять принялся за сапоги. Сперва
стащил со здоровой, а потом с больной; я остался босой и весь в крови.
Баварец пошёл и в дверях остановился, вытащил из кармана платок и несёт его ко мне. «Камрат на плезир!» - сказал он, переменив голос и ласково обратясь
ко мне, и рукой показывая, что надо обмотать, - кровь сильно лила из
раны.
Видя, что он сжалился и хочет пособлять мне, я попросил его:
«камрат, Гебе вассер!» Во рту у меня всё пересохло и жажда томила
сильная! «Я, глей, глей!» сказал он и тотчас вышел. Между тем, через
четверть часа явился вновь и несёт две манерки: одну с водой, а другую с
вином виноградным, и идёт прямо ко мне. Тут все наши раненые кричат в
один голос: «камрат, гебе вассер!» - потому что жажда после ран ужасно
как томит, кажется, выпил бы целое ведро! – но баварец говорит им «ней,
ней!» и прямо идёт ко мне. Я обрадовался: «Слава Тебе, Господи душу
отведу». Он подносит манерки, а я и руки протянул. «Ней! Ней!» - сказал
опять баварец и, взяв крышку, налил в неё половину воды и половину вина и
говорит; «тринкен, камрат». Я выпил, потому что очень хорошо знал, что
значит «тринкен», да и жажда томила сильно, а особенно после ран.
Он немного постоял, опять налил тоже самое и поднёс мне, а потом чрез
четверть часа, ещё налил уже воды меньше, а вина больше. «Ну, камрат,
тринкен!» Тут у меня и жажда утолилась. Он отдал мне обе манерки; я
положил их у головы, да и уснул, завернувшись в тёплую шинель
французского офицера, которая осталась на мне каким-то чудом, а может
быть и потому, что была вся в крови. Когда проснулся, гляжу, а манерок
нет. Спрашиваю, где ребята, манерки? Кто взял? А никто не отвечает, все
молчат.
Здесь мы пролежали три дня без всякой помощи; на войне дело
известное: кто был легче ранен, того увезли прежде, а кто труднее, того
после, раненых возили немцы на форшпанах».