У меня растут года,
будет и семнадцать.
Где работать мне тогда,
чем заниматься?
Наше образование – преимущественно государственное. Особенно это касается средней школы. Значит ли это, что государство выделяет деньги и забывает о школе? Вряд ли. Давайте посмотрим, как менялись задачи школы на протяжении последнего столетия.
Двадцатые годы прошлого века. Время разрухи и безграмотности. Все помнят слово «ликбез» – ликвидация безграмотности. За два десятилетия через ликпункты прошло более сорока миллионов человек. Безграмотность победили. Задача выполнена.
Пятидесятые-восьмидесятые годы. Стране остро требовались рабочие руки, а потом инженеры и учёные. Школа сделала упор на точные науки – математику, физику, химию. Выросло поколение, построившее ракеты, атомные станции, создавшее оборонный щит. Советское образование стало образцом для подражания. Я сам из той эпохи, школу окончил в 1983 году, успел даже диссертацию защитить.
Девяностые. Лихие времена, безвременье. Учителя нищенствовали, страна переживала позор, мозги утекали за границу. В школе царили эксперименты и анархия под флагом демократии. Государственный заказ исчез, система едва дышала. Школа отражала состояние государства – такое же растерянное и хаотичное.
А что сегодня? Чего ждёт государство от школы сейчас? Читать и писать все умеют. Массовый выпуск токарей и фрезеровщиков больше не нужен. Не потому что заводов нет, а потому что труд изменился до неузнаваемости.
Я сам это наблюдал. Работая в середине 10-х годов финансовым директором на одном крепком провинциальном предприятии, участвовал в его модернизации. Из цеха вывезли десятки огромных старых станков – на металлолом. Установили два новых обрабатывающих центра стоимостью под сотню миллионов каждый. Десятки рабочих остались за воротами. Те, кого оставили, только подносили заготовки и уносили детали. Осмысленный труд? Только сборка. Плотники в тарном цехе сколачивали ящики - сама творческая работа была у них...
А всем процессом управлял специалист, который мог сидеть где угодно – хоть в кабинете, хоть дома, хоть на пляже в Паттайе.
Конструкторский отдел сократили. Пятеро инженеров с современным софтом делали больше, чем двадцать прежних. Бухгалтерия уменьшилась в полтора раза после того, как я подшаманил для них бухгалтерскую программу 1С и расписал обязанности каждого. Отдел закупок остался, но там теперь сидят люди со знанием языков и таможенных правил. Отдел сбыта вырос вдвое. Уходили люди со средним специальным образованием, оставались – с высшим или вообще без дипломов. Реальный, типичный, как мне кажется, пример.
На таком фоне что должна делать школа? Кого готовить для завтрашнего дня?
Ответ, как и раньше, лежит на поверхности. И он довольно циничен.
Во-первых, нужны умники. Три-пять процентов, не больше. Их отлавливают олимпиадами, лелеют, переводят в спецшколы. Те, кто пробивается сам, – герои. Учат их в МГУ, Вышке, Физтехе, МИФИ, Бауманке, сильных региональных вузах. Это двадцать-тридцать тысяч из семисот тысяч выпускников. Баллы ЕГЭ под триста или победы в олимпиадах. Будущие генераторы идей. Мозги нации. Заказ выполняется чётко.
Во-вторых, нужны профессионалы. Двадцать-тридцать процентов. Инженеры, технологи, педагоги, врачи, офицеры. Их готовят в МАИ, МЭИ, МИСиС, нефтегазовых университетах, педвузах, медвузах, военных училищах. Приём – сто пятьдесят-двести тысяч. Баллы ЕГЭ от двухсот сорока и выше. Такие есть почти в каждой школе, и не по одному. Задача выполнима.
А остальные? Остальные – почти полмиллиона человек. Те, кто не дотягивает до умника и даже до умника второго сорта. Кто идёт в вуз с проходным баллом «лишь бы пройти», или сразу туда, куда возьмут. Кто их учит? Чему? Куда они потом? Нужны ли такие вузы? Большой вопрос. Школа их выпускает, вуз штампует диплом. А дальше? В клерки, в торговлю? На «свободную кассу» они уже не идут, хотя большего не умеют, но и стыдятся простой работы. Сидят в офисах, в госучреждениях, перекладывают бумажки, занимаются простейшим анализом. Каждый год система образования выбрасывает их в жизнь полумиллионными порциями.
А дальше – тупик. Потому что на них уже надвигается цунами. Имя ему – искусственный интеллект.
Вот здесь мы подходим к главному перелому. Если раньше посредственный выпускник мог найти тёплое местечко клерка, то теперь эта ниша стремительно исчезает. Исчезает с чудовищным скрежетом. ИИ – не игрушка. Это монстр, пожирающий именно ту несложную интеллектуальную работу, ради которой троечники штурмовали третьесортные вузы.
Забудьте про офисный планктон в классическом виде. Вот армия обречённых.
Бывшие клерки. Составители отчётов, шаблонных писем, базовые аналитики. Алгоритмы делают их работу быстро, дёшево, без перекуров.
«Образованные» менеджеры низшего звена. Там, где процесс стандартен, ИИ оптимизирует его до состояния «нажми кнопку». Без зарплаты, больничных и претензий.
Младшие юристы и бухгалтеры. Проверка типовых договоров, начисление зарплаты, рутинная отчётность. Автоматизируется до уровня чайника. ИИ не устаёт и не ошибается в шаблонах.
Низший IT-эшелон. Тестировщики рутины, кодеры элементарных скриптов. ИИ генерирует код по описанию задачи за секунды. Лучше, быстрее, без багов в простом коде.
Куда им деваться? Судя по скорости развития ИИ, им недолго осталось перекладывать бумажки и ходить курить.
Таким образом выброшенные за борт клерки окажутся в куда худшем положении, чем те, кто ушёл после девятого класса в колледжи за нормальной профессией. Сможет ли условный клерк, выброшенный в тридцать пять-сорок лет из конторы, заняться делом, не требующим высшего образования?
Ремесленники – это закрытый клуб, а не спасение для бывших офисных работников. Опыт – их главный капитал. Восемнадцатилетний выпускник колледжа, который с шестнадцати лет на практике чинит трубы или собирает щиты, к двадцати пяти годам становится непререкаемым авторитетом. Его навыки – это тысячи часов работы в грязи, в стрессовых ситуациях, в общении с самыми разными клиентами.
Бывший клерк в сорок лет – не конкурент. Даже если он пройдёт ускоренные курсы, он будет медленнее, у него нет нужных связей, нет проверенных напарников. Рынок не резиновый. Спрос на сантехников не вырастет в пять раз из-за армии безработных клерков. Лучшие мастера укрепят позиции, а новички останутся без заказов или уйдут в самый грязный сегмент. А роботов-сантехников в обозримом будущем не будет...
Почему конкурировать с кастой ремесленников не получится? Гильдейская солидарность. Сантехники, сварщики, электрики жёстко контролируют доступ в профессию через неформальные сети, искусственное усложнение сертификаций, ценовой сговор. И работает клиентский расизм: «Вы кто такой? Мне Семёныча с тридцатилетним стажем! И мне не важно, что от его спецовки воняет... А вы... бывший менеджер, тьфу на вас».
Десять-пятнадцать процентов из самых удачливых станут цифровыми рабами. Добро пожаловать в новую касту – касту компьютерных рабов нового чудного мира. Возможно, вы не слыхали про такие профессии. И хорошо, но сейчас я расскажу.
Модерация контента. Люди становятся мусорщиками цифрового ада, фильтруя то, что ИИ не смог классифицировать. Они просматривают запредельный контент: расчленёнку, детскую порнографию, пытки животных, акты терроризма. Принимают решения за ИИ. Читают тысячи комментариев с призывами к насилию. Исследования показывают, что через полгода у пятидесяти процентов модераторов клиническая депрессия. За ними следит алгоритмический надсмотрщик, штрафует за задержки. Зарплата минимальная. Никакой психологической помощи, подписка о неразглашении.
Разметка данных. Люди вручную объясняют искусственному интеллекту, как понимать мир. Они просматривают тысячи изображений и отмечают, где кошка, а где собака. Читают тексты и присваивают метки: гнев, радость, спам. Анализируют спутниковые снимки. Прослушивают аудиозаписи. Восемь-двенадцать часов в день – картинка, клик, картинка, клик. Нормы выработки, штрафы. Зарплата два-пять долларов в час. Через год мозг отключает креативность, человек превращается в биоробота.
«Беличье колесо переквалификации». Ты пытаешься успеть. Выучил одну несложную цифровую специальность, через пару лет ИИ её освоил – снова на курсы. Новая специальность, и так по кругу. Гонка без финиша, каждый виток обесценивает знания всё быстрее. Вечный стресс, ощущение бесполезности.
«Человеческий фасад». Колл-центры, где твой голос – приманка перед переводом на бота. Кассиры, чья работа – улыбаться, пока ИИ сканирует товары. Курьеры, которых гоняет алгоритм. Работа есть? Пока да. Платят копейки. Уважают? Нет. Стабильно? До следующего апгрейда.
Социальный лифт превращается в социальный крематорий. Бывший клерк – модератор – пациент психбольницы. Бывший бухгалтер – разметчик – овощ с туннельным синдромом. Выход только вниз. После двух-трёх лет такой работы человек непригоден даже для курьера. Только базовый доход плюс дешёвые наркотики или виртуальная реальность.
Что отвечать детям, которые спрашивают: «Мама, кем я буду?» Если они не гении и не сантехники: «Ты будешь тем, кто кормит ИИ. Как кролик – лису. Не плотью, а своей психикой. Но мы гордимся тобой: ты часть прогресса».
А остальные? Тихо вымирать на пособии.
Это не прогноз. Это уже близкая реальность для миллионов. Это работа, которая не развивает, а калечит. Которая не даёт гордости, а отнимает последнее самоуважение. Которая платит ровно столько, чтобы ты не умер, пока нужен. Это и есть компьютерное рабство двадцать первого века. Не цепи, но алгоритмы. Не кнут надсмотрщика, но тиканье таймера продуктивности. Готовьтесь – осталось недолго. Пять, десять, пятнадцать лет.
Мне хорошо – мне почти шестьдесят лет. Есть шанс умереть и этого не увидеть. И работа моя, работа учителя – она вечна. Нас пока не заменят.
Я попытался показать, что ожидает условного клерка лет через десять. Грустно, но это те самые мои ученики, которые вроде неплохо сдают ЕГЭ. Умников среди них один-вда на класс. «Человечников» – людей с хорошим образованием, которые смогут контактировать с другими людьми, и именно это станет их профессией, – таких двое-трое.
А остальные, став клерками на простой интеллектуальной работе, пойдут по описанному пути. Кем они станут? Пролетариями. Но не по Марксу, а по Древнему Риму.
В Древнем Риме, при цензе Сервия Туллия, пролетариями называли граждан самого низшего, шестого имущественного класса. Их богатство – только дети. Их функция – служить лёгкой пехотой, поставлять новых граждан, быть массой, которой можно манипулировать. Маркс переосмыслил термин, но суть бесправия осталась.
К чему возвращается значение слова «пролетариат» в нашем сценарии с ИИ? Их единственное богатство – их биология. Способность быть биодатчиком, биоинтерфейсом, биорепродуктором. Их внимание, их данные – сырьё для тренировки ИИ и товар для рекламного рынка. Их функция – обслуживать ИИ-системы на низовых позициях, быть электоральной массой, демографической базой, социальным стабилизатором, получающим минимум, чтобы не бунтовать.
Нет эксплуатации в классическом смысле – их труд не создаёт ключевую прибавочную стоимость, её генерирует ИИ. Нет революционного потенциала – они атомизированы, сидят по домам в виртуальной реальности, лишены классового сознания. Они не могильщики системы, а её балласт.
Да, значение термина возвращается к древнеримскому истоку. Те семьдесят пять процентов – выброшенные за борт клерки и те, кто не вписался в касты мастеров, «человечников» и элиты – это современные пролетарии. Их ценность – в биологии. Их удел – обслуживать систему. Их функция – быть управляемой массой.
Вот такая картина получается. Считаете ли вы её своим ближайшим будущим или будущим своих детей?
Чего мы им хотим? Вот мой сын заканчивает Пединститут. В какой школе ему предстоит работать? Чему учить детей, как их воспитывать?
Впрочем, не все готовы безоговорочно принять этот мрачный сценарий. Слишком многое упирается в простые материальные вещи, о которых в пылу технологических споров часто забывают.
Возьмём самую основу – энергию. Искусственный интеллект требует колоссальных вычислительных мощностей, а значит, и огромного количества электричества. Дата-центры жгут мегаватты и гигаватты, словно доменные печи. И если завтра по какой-то причине наступит энергодефицит – а предпосылки к этому уже видны даже в благополучных регионах, где предприятия годами ждут подключения к сетям, – то вся эта прекрасная цифровая цивилизация рискует рухнуть быстрее, чем мы успеем сказать «нейросеть». Старые подстанции работают на пределе, новые строятся годами, а газ для собственной генерации стоит совсем не копейки.
Производство электроники – ещё одно узкое место. Микрочипы не растут на деревьях. Это сложнейшая глобальная цепочка, где каждый винтик завязан на поставщиков по всему миру. Достаточно одному звену дать сбой – и весь конвейер встанет. Нехватка чипов уже не раз останавливала автомобильные заводы. Что уж говорить о тотальной роботизации, если базовые компоненты приходится ловить по миру как журавля в небе.
Да и сам искусственный интеллект, при ближайшем рассмотрении, оказывается не таким уж всемогущим. Любой, кто имел с ним дело всерьёз, знает: современные нейросети – это прилежные, но бездумные ученики. Они отлично улавливают закономерности, но не понимают смысла. Они могут с убедительным видом выдать абсолютную чушь, щедро сдобрив её ссылками на несуществующие источники. Они не способны отличить правду от правдоподобной лжи, если ложь статистически распространена в обучающей выборке. Поэтому любой ответ, сгенерированный такой системой, нуждается в проверке человеком. И чем ответственнее задача, тем более квалифицированным должен быть этот контролёр.
А значит, разговоры о полном исчезновении целых профессий – не более чем преувеличение. Да, исчезнут конкретные функции, но на их месте появятся новые. Люди, которые умеют ставить задачи, проверять результаты, исправлять ошибки и дообучать системы, будут нужны всегда. Просто теперь к их собственному интеллекту добавится мощный инструмент.
Особенно это заметно в тех сферах, где работа связана не с перекладыванием бумажек, а с реальным, физическим миром. Искусственный интеллект пока не умеет лазить по опорам ЛЭП и менять изоляторы. Он не способен выкопать траншею так, чтобы не перебить чужие коммуникации. Он не починит текущий кран в затопленном подвале и не соберёт на коленке вышедший из строя узел, если новый нужно ждать месяц. Роботы, которые могли бы это делать, существуют пока только в фантастических фильмах. А те, что существуют в реальности, стоят бешеных денег и требуют квалифицированного обслуживания.
Именно поэтому специалисты рабочих профессий – электрики, сварщики, сантехники, строители – смотрят в будущее куда спокойнее офисных клерков. Они знают: их руками держится тот самый материальный мир, без которого вся цифровая надстройка превращается в пыль. Здесь ценятся не дипломы и сертификаты, а реальный опыт, наработанный годами, свои люди в снабжении, проверенные напарники, репутация среди клиентов. Это настоящие гильдии, куда невозможно попасть с улицы, пройдя двухнедельные курсы. Их позиции будут только укрепляться по мере того, как всё больше людей будут терять иллюзию лёгкой офисной жизни.
Но давайте начистоту. Во всех этих разговорах о возрождении рабочих профессий есть одна неловкая правда, о которой вслух говорить не принято. Физический труд – это не только почётно и полезно. Это ещё и адски тяжело. Он калечит. Он старит. Он убивает.
В 1993-1998 годах я работал в фирме "Новые Окна" - это была первая крупная российская фирма, которая сумела наладить собственное производство пластиковых окон в России. Да, бывало, что установщики получали в некоторые летние месяцы больше меня - финансового директора. Это были времена романтического бизнеса, все работали вместе, тусили и выпивали вместе, со многими установщиками были хорошие человеческие отношения. Все, кого я знаю, к 50 уже работать привычным образом уже не могли. Сорванные спины, постоянные простуды, убитые суставы...
Сам я как-то решил позарабатывать физическим трудом. После защиты диплома мех-мата МГУ. Денег на традиционный месяц в Крыму не было - подвернулась тяжелая физическая работа - копать лопатой в глине траншею для гидроизоляции подвала вокруг дома. За три дня я заработал 120 рублей. Ценой сорванных кровавых мозолей на руках и небольшого геморроя (в прямом, а не переносном смысле). И боли во всем теле ))
Мы так увлеклись критикой офисного планктона, что начали рисовать картинку, будто сантехник или сварщик живут припеваючи: и деньги у них есть, и уважение, и никаких тебе отчётов. А правда в том, что к пятидесяти годам хороший сварщик – это уже развалина. Позвоночник, суставы, глаза, лёгкие – всё отдано работе. Электрик, который тридцать лет лазает по опорам, имеет букет профессиональных болячек, о которых офисный клерк даже не подозревает. Строитель к пенсии – это ходячий ортопедический музей. Шахтёры, сталевары, даже просто грузчики – все они платят своим телом за каждый заработанный рубль.
Да, они могут зарабатывать больше менеджера. Да, они могут быть более востребованы. Но платят им не просто за навык. Им платят за то, что они убивают своё здоровье. За то, что их профессиональный век короче. За то, что в шестьдесят они будут чувствовать себя на восемьдесят, если вообще доживут. Средняя продолжительность жизни сварщика, например, заметно ниже среднестатистической. И это не от отсутствия медицины – это от характера труда.
Рынок, о котором я говорил, учитывает и это. Он платит ровно столько, чтобы люди соглашались на эту каторгу. И когда мы говорим, что «рынок порешает», мы должны понимать цену этого решения. Рынок не платит за уважение к труду. Рынок платит за дефицит кадров. И если завтра сварщиков станет критически мало, зарплаты взлетят. Но взлетят они не потому, что общество вдруг осознало ценность рабочего человека, а потому что без сварщиков встанут стройки и заводы. И новые люди, привлечённые высокими зарплатами, придут на эти места, чтобы тоже через двадцать лет оказаться с больной спиной и отравленными лёгкими.
Вот здесь-то и возникает главное противоречие, которое школа не в силах разрешить. С одной стороны, мы видим, что рабочие профессии становятся убежищем от цифрового цунами. Туда не доберётся ИИ, там всегда будет нужен человек. С другой стороны, это убежище – с негласным приговором: «плати здоровьем». И чем больше людей хлынет в эти профессии под давлением обстоятельств, тем дешевле станет каждая единица этого самого здоровья. Рынок быстро уравновесит спрос и предложение, и зарплаты перестанут быть такими привлекательными, а вот износ организма никуда не денется.
Мы не можем честно говорить школьникам: «Иди в рабочие, это престижно». Мы должны говорить им правду: «Иди, если готов. Если понимаешь, что через двадцать лет твоё тело скажет тебе спасибо, а скорее – не скажет. Если готов менять здоровье на деньги и независимость. Если нет других вариантов или если именно это дело – твоё, и ты не представляешь себя в офисе».
И вот здесь школа действительно бессильна. Она не может изменить физиологию. Она не может отменить износ организма. Она не может сделать так, чтобы сварка была полезна для лёгких, а работа на высоте – для нервной системы. Она может только дать информацию, чтобы выбор был осознанным.
А осознанный выбор – это когда человек знает, что офисная работа убивает по-другому: гиподинамией, стрессом, выгоранием, синдромом хронической усталости, тромбозом от восьмичасового сидения в кресле. Что идеальных вариантов нет. Что любая работа – это компромисс между деньгами, здоровьем, интересом и свободой. Хотя удивительно - именно "гиподинамиея, стресс, выгорание, синдром хронической усталости, тромбоз" - все это лечится, как ни странно - именно физическими нагрузками ))) Но не теми, которые возникают, когда при минус десяти ворочаешь 30-килограмовую оконную раму на ветру на 16 этаже...
Белые воротнички умирают от инфарктов в пятьдесят пять, потому что сердце не выдерживает многолетнего стресса и нехватки движения. Синие воротнички умирают в шестьдесят, потому что организм изношен физически. Вопрос только в том, какую смерть ты выбираешь и сколько готов за неё заплатить.
И если уж выбирать, то выбирать с открытыми глазами. А не потому, что папа сказал, что «руками работать стыдно». И не потому, что учительница убедила, что «без высшего ты никто». И не потому, что блогеры навязали картинку красивой офисной жизни. И уж точно не потому, что кто-то нарисовал идиллическую картинку рабочего-ремесленника, который встаёт с утра, делает любимое дело и получает за это большие деньги, а вечером идёт домой к счастливой семье и не знает проблем.
Поэтому моя позиция как учителя теперь такая: я не агитирую ни за вуз, ни за колледж. Я просто показываю реальность. Рассказываю про деньги, про перспективы, про здоровье, про образ жизни, про то, какие болезни ждут в офисе, а какие – на стройке. И говорю: выбирай сам. Но помни, что любой выбор – это плата. Вопрос только в том, чем и когда ты будешь платить.
Потому что самое страшное – это проснуться в пятьдесят лет и понять, что ты ошибся. Что двадцать пять лет ты делал не то, убивая себя либо в душном офисе, либо на холодном ветру, и теперь уже поздно что-то менять. А ведь многие проснутся. И моя задача, если меня спросят (а спросят ли?) – не убаюкивать их сказками, а спокойненько без пафоса рассказать про реалии бытия. Пусть сами решают, куда идти.
На мой взгляд главное - не идти куда попало, лишь бы взяли.
"Книгу переворошив,
намотай себе на ус —
все работы хороши,
выбирай
на вкус!"