Тот пожар на Малой Бронной вспоминают до сих пор. Лето выдалось жарким, сухим, ветреным. Старые деревянные постройки в центре города, которые годами собирались сносить, но так и не снесли, вспыхнули как спички. Огонь перекидывался с крыши на крышу, пожирал чердаки, вырывался из окон языками, облизывающими стены.
Пожарные работали в три смены, но пламя было сильнее. Оно расползалось по
кварталу с какой-то зловещей осмысленностью, будто выбирало, что
уничтожить, а что оставить. К утру от целого квартала остались только обугленные остовы и горы пепла. Только один подъезд в старом пятиэтажном доме уцелел. Совершенно целый, даже стекла не треснули, даже краска на
подоконниках не облупилась.
В этом подъезде жила баба Нюра, восьмидесятитрехлетняя старуха, и ее
кошка Маня, серая, худая, с выцветшими глазами и вечно взъерошенной
шерстью. Соседи недолюбливали Маню — она была диковатой, не шла на руки,
шипела на чужих, а по ночам, говорят, сидела на крыше и смотрела на
луну так, будто видела там что-то свое.
В ночь пожара баба Нюра проснулась от того, что Маня прыгнула ей на грудь
и заорала прямо в ухо. Не замяукала, а именно заорала — страшно, пронзительно, как сирена.
— Ты чего, с ума сошла? — старуха попыталась отпихнуть кошку, но Маня
вцепилась когтями в ночную рубашку и потащила хозяйку к выходу из
комнаты.
Баба Нюра встала, кряхтя, и тут же увидела в окно зарево. Горело через дорогу, но ветер дул в их сторону, и искры уже летели, оседая на крышах.
— Господи, — перекрестилась старуха. — Надо бежать.
Она схватила сумку с документами, накинула пальто поверх ночнушки и
бросилась к двери. Маня бежала впереди, но не к выходу из квартиры, а
обратно в комнату, потом в кухню, потом снова в прихожую. Она металась,
как угорелая, и баба Нюра никак не могла понять, что происходит.
— Да что ты мечешься-то? Выходить надо!
Но Маня не выходила. Вместо этого она встала на задние лапы перед открытой
форточкой на кухне, высунула голову наружу и... начала дуть. Именно дуть, как человек, который задувает свечи на торте. Ее щеки раздувались, из пасти вырывался поток воздуха, и бабе Нюре показалось, что за окном стало чуть темнее, чуть спокойнее.
— Ты чего творишь, дуреха?
Пламя тем временем подобралось к их дому. Соседний подъезд уже полыхал, люди выбегали в чем были, крики стояли на весь двор. А их подъезд стоял.
Огонь подбирался к стенам, лизал кирпич, но не мог перекинуться. Искры,
летевшие с соседних крыш, гасли, не долетая до окон.
Маня бегала по квартире, запрыгивала на подоконники, высовывалась во все
форточки и дула, дула, дула. Баба Нюра смотрела на это и не верила своим
глазам. Кошка задувала пламя. Не водой, не песком, а просто своим дыханием.
К утру пожар стих. От соседних домов остались головешки, а их подъезд стоял
целехонький. Пожарные ходили вокруг, качали головами, замеряли температуру стен — холодные. Обошли всю пятиэтажку снаружи — ни одного следа копоти, ни одного обгоревшего уголька.
— Бабка, ты как это сделала? — спросил молодой пожарный, заглядывая в глаза бабе Нюре.
— Не я, — ответила старуха. — Манька. Кошка моя. Она дула на огонь всю ночь.
Пожарный хмыкнул и пошел дальше, записывать показания. Но баба Нюра знала, что сказала правду. Она видела своими глазами, как из пасти Мани вырывалась струя воздуха, которая была сильнее ветра, сильнее огня, сильнее всего на свете.
Прошел год. Маня постарела еще больше, почти не вставала со своего лежбища на печке. Но каждую ночь, ровно в то время, когда начался пожар, она просыпалась, подходила к окну и смотрела на небо. А шерсть у нее начинала пахнуть гарью. Сильно, отчетливо, будто она только что выскочила из огня.
Баба Нюра мыла ее, купала в отварах трав — не помогало. Гарь въелась в
кошачью шкуру навсегда. Теперь Маня пахнет дымом круглый год, и соседи,
проходя мимо, иногда останавливаются и принюхиваются, потому что им
кажется, что где-то рядом пожар.
А в день годовщины, ровно через год после тех событий, Маня снова встала
на задние лапы перед открытой форточкой и посмотрела на город. Вдалеке,
на окраине, что-то горело — обычный мусорный бак, ничего страшного. Но
Маня на всякий случай дунула в ту сторону.
Баба Нюра перекрестилась и погладила кошку по голове.
— Спасительница ты наша, — прошептала она. — Кто ж тебя такую послал?
Маня не ответила. Она только зевнула, и из ее пасти вырвалось облачко пара,
пахнущего гарью и еще чем-то неуловимым, древним, как сама земля.