Опергруппа, на выезд!
На протяжении всей истории милиции основным направлением в ее деятельности была профилактика правонарушений, воспитание у граждан, особенно у молодежи, глубокого уважения к нашим советским законам, изучение и оценка причин, способствующих совершению преступлений. Это направление остается главным и сейчас.
Очерки, вошедшие в этот сборник, как бы воскрешают в нашей памяти некоторые страницы истории Ярославской милиции в их хронологической последовательности.
Советская Рабоче-Крестьянская милиция — ровесница Великого Октября. В организации первых отрядов солдат революционного порядка принимали участие выдающиеся деятели партии коммунистов, соратники Владимира Ильича Ленина — пламенный большевик, рыцарь революции Ф. Э. Дзержинский, замечательный полководец М. В. Фрунзе, всесоюзный староста М. И. Калинин, нарком внутренних дел Г. И. Петровский. Ядро милиции составили коммунисты-моряки Балтики и шахтеры Донбасса, железнодорожники Москвы и металлурги Урала. Партия создала, говоря ленинскими словами, «…действительно общенародную… руководимую пролетариатом милицию».
Первые милиционеры, одетые в солдатские шинели и матросские бушлаты, рабочие спецовки и крестьянские зипуны — с красными повязками на рукавах, плохо вооруженные, полуголодные, призванные партией дать решительный бой темным силам, выиграли его, твердо зная свою задачу, — охранять завоевания революции, достоинство, личность и права граждан от преступных посягательств, беспощадно бороться с бандитизмом, спекуляцией, воровством, хулиганством. Борьба с преступностью стала задачей политической, классовой. Рабоче-Крестьянская милиция вместе с ВЧК надежно обеспечивала революционный порядок в стране, свято выполняя возложенные на нее обязанности. В дни, когда над молодой Советской Республикой нависла угроза со стороны белогвардейских полчищ и интервентов, значительная часть личного состава милиции была направлена на отражение натиска врага.
Для борьбы с контрреволюцией были организованы отряды Красной гвардии и рабочей милиции и в Ярославле. Первым комиссаром милиции и начальником отрядов Красной гвардии Ярославля по приказу Военно-революционного комитета стал Ф. М. Горбунов. Служба была полна неожиданностей, повседневного риска и героизма. При задержании бандитской группы Плотникова и братьев Арсентьевых были тяжело ранены сотрудники Ярославского губернского уголовного розыска Шахров и Глебезов. 22 декабря 1917 года два молодых сотрудника Ярославского угрозыска Андрей Иванович Каменский и Савелий Андреевич Хайкин погибли во время ликвидации одной из бандитских групп. Это первые, скупые и немногословные свидетельства старых, драгоценных теперь для нас документов. Приказом Главного управления милиции республики имена сотрудников Ярославского уголовного розыска Каменского и Хайкина были занесены в «Списки павших геройской смертью».
24 октября 1918 года на заседании исполнительного комитета Совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов Ярославля обсуждалась работа Ярославской уездно-городской милиции. Заведующий отделом управления исполкома горсовета П. А. Будкин дал высокую оценку деятельности милиции за этот период.
«На милицию, — сказал тов. Будкин, — в настоящее время ложится как вся работа по наблюдению за общественным спокойствием, личной безопасностью граждан, так и вся тяжесть проведения военного положения в городе и уезде».
В первой половине 1919 года Ярославской уездно-городской и губернской милицией были проведены боевые операции по очистке уездов от крупных вооруженных банд. Кулачество и недобитые белогвардейцы, укрывшиеся в лесах Даниловского, Любимского, Пошехонского, Мышкинского и некоторых других уездов организовали в июне 1919 года ряд открытых военных выступлений против Советской власти. Основную силу контрреволюции составили вооруженные банды дезертиров и кулачество в деревнях, воровские шайки, руководимые ярыми белогвардейцами. Активную помощь им оказывало духовенство. На борьбу с кулацко-дезертирскими восстаниями были посланы отряды Красной Армии из Ярославля, Рыбинска, Вологды, Череповца. Уездно-городские отряды милиции выступили вместе с отрядами Красной Армии и губернской ЧК. К концу июля, банды были рассеяны.
Большую роль в организационном укреплении Ярославской милиции в борьбе с контрреволюцией и преступностью сыграл Первый губернский съезд Советской Рабоче-Крестьянской милиции, состоявшийся 19 июня 1919 года в Ярославле. В повестке дня было много вопросов: текущий момент, доклад губернского управления Рабоче-Крестьянской милиции, доклады с мест, организационный вопрос, поднятие воинской дисциплины, о борьбе с дезертирством, текущие дела. Почетным председателем съезда был избран Владимир Ильич Ленин. В работе съезда принимал участие представитель ЦИК и СНК, народный комиссар просвещения А. В. Луначарский.
— Я застал вас при пении «Это будет последний и решительный бой!» — обратился к участникам съезда Анатолий Васильевич. — Да, в настоящий момент, действительно, настал решительный бой, в котором столкнулись два исполина, — пролетариат с капиталом. Эта схватка действительно является для нас тяжелою, но мы уверены, что выйдем из нее победителями! По выступлению А. В. Луначарского (оно являлось докладом по первому вопросу повестки дня) съезд единодушно принял следующую резолюцию:
«Заслушав доклад по текущему моменту от народного комиссара товарища Луначарского, мы, представители всей милиции Ярославской губернии, заявляем, что… с этой минуты при ударе набата все как один выступим на защиту пролетариата. Как бы ни были велики страхи и ужасы душителей революции — наемников капиталистов, мы ни перед чем не остановимся, а по первому зову, с открытой душой, с сознанием исполненного долга и с твердой решимостью пойдем вперед, к тому светлому будущему, к которому ведет нас наш вождь товарищ Ленин…»
«Милиционер — солдат революции, — так отмечалось в резолюции, принятой съездом. — Пусть Красная Армия борется на фронтах, мы, милиционеры, будем твердо отстаивать наш тыл, охраняя все посты революции!»
И, верные своей присяге, милиционеры — солдаты революции — уничтожали бандитскую накипь, сметая с лица земли последние отбросы старого мира.
Небольшими группами бандиты укрывались в лесах и болотах, время от времени совершая свои грабительские налеты на деревни, зверски расправлялись с представителями Советской власти.
11 февраля 1920 года банда Пашкова и братьев Озеровых в селе Закобякино убила начальника 2-го района Любимской милиции Н. Н. Львова, конного милиционера В. А. Семенова и милиционера Осецкой волости К. Т. Кочурова. Против бандитов были направлены крупные силы милиции, банда Пашкова-Озеровых была полностью ликвидирована. За проявленное мужество всему личному составу Любимской милиции приказом по губернской милиции была объявлена благодарность, а уездный комитет РКП(б) предложил перевести начальника милиции тов. Шабалкина «ввиду особых заслуг всех его стойких бойцов-милиционеров из сочувствующих в члены партии». Одновременно в Ростовском районе успешно завершилась операция по ликвидации банд Соколова и Юшко. За период с июля 1919 года по апрель 1920 года в лесах Даниловского, Любимского, Пошехонского и Мологского уездов были уничтожены и выловлены последние банды, ликвидирована не одна шайка грабителей.
Ярославская милиция крепла из года в год. На место ушедших на фронт и погибших товарищей партийные комитеты направляли в милицию новых работников, большинство которых прошло суровую школу армейской и фронтовой жизни.
В 1920 году в освобожденные от интервентов и белогвардейских банд области Украины были посланы 240 работников Ярославской милиции для укрепления и поддержания революционного порядка. Вскоре с Украины в коммунистическую ячейку Тутаевской уездно-городской милиции пришло известие о подвиге коммуниста Ивана Константиновича Кувшинова.
«Дорогие товарищи! Во время налета банд Махно в пределы нашего Змиевского уезда Харьковской губернии бандитами этой шайки зверски изрублен старший милиционер товарищ Кувшинов Иван Константинович — член вашей организации. При мучениях товарищ Кувшинов держался как коммунист, не отвечал на вопросы мучителей и говорил: «Я коммунист и умру за идеи партии». Мы над могилой храброго борца поклялись отомстить за смерть товарища».
Люди, которые по поручению партии строили и создавали милицию, крепили и умножали ее авторитет, показывали замечательные образцы служения советскому народу и государству. Большой вклад в становление и развитие Ярославской милиции внесли ее ветераны Андрей Иванович Иванов, Серафим Николаевич Попов, Николай Константинович Зверев, Георгий Гаврилович Габриэлян, Николай Васильевич Соколов, Константин Иванович Орловский и многие другие.
Константин Иванович Орловский — начальник Ростовского уездного уголовного розыска послужил прообразом главного героя повестей ярославского писателя Алексея Грачева «Уроки агенту розыска» и «Выявить и задержать».
Мужество и отвага, смелость и находчивость, честность и справедливость — с этими качествами в нашем представлении неразрывно связан образ работника советской милиции. Люди в милицейских шинелях, с которыми вы встретитесь на страницах очерков «Опергруппа, на выезд!» — участники важнейших исторических событий в жизни нашей страны: революции, гражданской войны, коллективизации, Великой Отечественной войны, сегодняшнего коммунистического строительства. Они росли и растут с эпохой, неся в себе черты нового времени.
Авторы очерков о работниках милиции — ярославские писатели, журналисты, работники управления внутренних дел прослеживают интереснейшие судьбы и характеры. Герои книги выдерживают сложные испытания, оставаясь всегда морально чистыми и стойкими борцами против несправедливости, постоянно помня о главном — в схватке с преступниками показать пример мужества, стойкости, человеческого достоинства.
И ветеран уголовного розыска Константин Орловский, и Николай Бабюк, и участковый инспектор Михаил Михеев, и капитан Белевцев, ставшие героями очерков книги, — это люди, глубоко осознавшие свою личную причастность к истории, к героическому времени, всему складу и облику своего народа.
В годы коллективизации, становления колхозного строя работникам советской милиции нередко приходилось лицом к лицу сталкиваться с классовым врагом. Были враги явные, не таящие своего кулацкого нутра, были и другие, не разгаданные, замаскированные враги Советской власти. Такие наносили предательские удары в спину, идя на сговор с преступными элементами.
С особой силой высокие морально-политические качества личного состава милиции проявились в годы Великой Отечественной войны.
22 июня 1941 года на своем собрании комсомольцы милиции г. Рыбинска заявили: «Если потребуется, все как один выступим на защиту социалистического государства рабочих и крестьян». Многие сотрудники Ярославской милиции участвовали в боях с фашистами в составе героической Ярославской коммунистической дивизии. В тылу врага и в прифронтовой полосе проводили свои операции бойцы истребительных батальонов, пришедшие на фронт из милиции. Одним из руководителей такого истребительного отряда был Н. П. Горохов, ныне майор милиции в отставке. На счету истребительного батальона ярославца Н. П. Горохова немало отлично выполненных боевых заданий, в частности этим отрядом в мае 1942 года на территории Переславского района был обезврежен сброшенный на парашюте вражеский диверсант Тищенко.
Немало работников милиции действовало и в составе партизанских отрядов. Один из таких отрядов (имени Суворова) был сформирован в нашем крае. Бывший старший оперуполномоченный, капитан милиции И. Ф. Сугробов действовал в тылу фашистов на территории Калининской, Ленинградской, Смоленской областей и Белорусской ССР. На его памяти — сбор разведданных, ответственные задания на «железке», когда вместе с товарищами Сугробов закладывал взрывчатку под железнодорожное полотно, и вражеские эшелоны летели под откос; взорванные мосты, отрезавшие вражескому гарнизону путь к отступлению.
Родина высоко оценила доблестный труд и боевые дела работников милиции, сражавшихся на фронтах Великой Отечественной войны. Но многие из них охраняли правопорядок и в тылу, показывая образцы доблести и героизма. Так обезвредил преступника, вооруженного автоматом и гранатами, бесстрашный работник уголовного розыска Николай Бабюк.
В годы войны 270 тысяч работников милиции награждены орденами и медалями, а лучшие из них удостоены звания Героя Советского Союза. Есть свой Герой и среди сотрудников Ярославской милиции. Это участковый инспектор майор милиции Леонид Сергеев, бывший батальонный разведчик, парторг роты, расширивший со своим отделением днепровский плацдарм на пятнадцать километров и открывший нашим частям путь на Могилев.
Работники нашей милиции — люди скромные, и ордена у них на груди можно увидеть разве что в праздники. На торжественных вечерах в актовом зале управления внутренних дел фронтовиков увидишь сразу. Боевые награды расскажут о славном пути, пройденном бывшими солдатами. Майор милиции С. Д. Лазуточкин — кавалер нескольких орденов и медалей, на груди К. П. Зыкова — среди других наград — орден Александра Невского. Два ордена Красной Звезды у бывшего командира взвода, артиллериста И. И. Телепнева, ныне заместителя начальника отдела УВД. П. Д. Ермолаев — участник боев за Вену и Будапешт, на его груди — ордена Отечественной войны и Красной Звезды. Сотрудник Переславского городского отдела внутренних дел Н. А. Житарев прошел боевой путь от Карельского перешейка до Польши и Венгрии в составе воздушно-десантного полка. Участковый инспектор Пошехонского районного отдела внутренних дел С. Л. Скворцов — бывший танкист, награжденный орденами Славы и Отечественной войны. Участник знаменитого танкового сражения на Орловско-Курской дуге, он был тяжело ранен во время битвы, но не покинул поле боя, остался в танке и продолжал вести огонь по противнику.
Мемориальная доска в здании управления внутренних дел Ярославля рассказывает о павших работниках милиции. Их имена не забыты. Молодые милиционеры помнят о подвигах старших товарищей, становясь в сегодняшней жизни их преемниками, активными бойцами нашей партии, политически зрелыми людьми. Многому они учатся и у своих наставников, умудренных опытом службы в милиции.
Милиция — плоть от плоти, кровь от крови своего народа. Она действует по его полномочию, от его имени и в его интересах. Нет и не было иного долга у работников милиции, нежели служение своему народу.
Ю. Беляков
Ветеран революции
Мы сидим с Иваном Алексеевичем Гагиным в его ярославской квартире на Первомайской улице, беседуем, как бы неторопливо перелистывая одну за другой страницы богатой событиями жизни ветерана. А вспомнить Ивану Алексеевичу можно многое.
…Родился И. А. Гагин в 1897 году в Ярославле, в семье столяра. Подростком поступил в Урочские железнодорожные мастерские (теперь Ярославский вагоноремонтный завод) учеником токаря-металлиста. Потом работал в паровозном депо станции Няндома. Эти годы работы стали для молодого Гагина первыми жизненными университетами. Здесь, на железной дороге, Иван познакомился и сблизился с большевиками, которые раскрыли рабочему глаза, помогли понять, правильно оценить происходящее.
В сентябре 1917 года Иван Алексеевич вступил в партию большевиков. Он являлся активным участником Февральской и Великой Октябрьской социалистической революций: был помощником комиссара и начальником штаба отряда Красной гвардии Тверицкого района Ярославля, членом центрального штаба и помощником комиссара по оперативной части Ярославской губернской Красной гвардии, заведовал «уголовным столом» в только что созданной Ярославской милиции. Во время белогвардейского мятежа в июле 1918 года И. А. Гагин был арестован и заключен на «баржу смерти» на Волге. После освобождения вновь сражался за правое дело: будучи сначала рядовым бойцом Кинешмского красногвардейского отряда, затем членом Военно-революционного комитета и начальником милицейского участка Заволжского района, комиссаром иногороднего отдела Ярославской губернской ЧК, принимал активное участие в ликвидации остатков белогвардейщины, контрреволюционных организаций и групп в Заволжье, Ярославле, губернии.
И. А. Гагин (1918 г.).
Уже одного этого по насыщенности жизни событиями, остроте переживаний, пожалуй, с избытком хватило бы для одного человека. Для Гагина все это было лишь началом, как бы предисловием перед последующей большой жизнью. В гражданскую войну Иван Алексеевич — комиссар батальона и комиссар 1-го образцового полка комбедов, а затем 52-го стрелкового полка 6-й Краснознаменной дивизии. Героическая оборона Петрограда, работа в особых отделах ВЧК—ОГПУ, войсковых частях и соединениях Западного фронта. Находясь на службе в 17-й, 8-й и 5-й стрелковых, 11-й кавалерийской дивизиях, непосредственно участвовал в боях за Советскую власть на территории Белоруссии, в разгроме контрреволюционных кулацких банд на Витебщине, Гомельщине и других районах Западного края.
С 1923 года И. А. Гагин работал на ответственных постах в органах ВЧК—ОГПУ—НКВД. С 1943 по 1950 годы был заместителем министра внутренних дел Узбекской ССР. Вовремя Великой Отечественной войны выполнял ряд особых заданий Государственного Комитета Обороны. В 1950 году уволен в запас в звании полковника.
За заслуги перед Родиной Иван Алексеевич награжден орденом Ленина, тремя орденами Красного Знамени, орденом Трудового Красного Знамени, двумя орденами Красной Звезды, двумя медалями «За отвагу» и многими другими, знаками «Почетный чекист», «Заслуженный работник МВД СССР».
Вот с таким человеком мы сидим в его квартире, перебираем старые фотографии, пожелтевшие от времени документы, вырезки из газет полувековой давности… Каждая из этих реликвий вызывает у Ивана Алексеевича тот первый импульс, толчок, который будоражит память, заставляет ее оживлять события тех далеких героических лет…
«Приказ № 54 по Ярославской Красной гвардии и милиции.
22 апреля 1918 года.
Для сведения и исполнения:
Заведование уголовным столом поручается т. Гагину, в помощь ему временно прикомандировывается т. Зайцев.
Губернский комиссар Красной гвардии и гражданской милиции Горбунов Секретарь штаба Коробач».
— Представьте себе те дни: голод, беспризорщина, забитые крест-накрест витрины магазинов, замершие заводы и фабрики, — вспоминает Иван Алексеевич, с волнением перечитав несколько раз этот извлеченный из хранилищ Государственного архива Ярославской области документ. — Городские рынки, ночлежные дома, трактиры забиты ворами, бродягами. Их и до этого было немало в стране, доведенной до нищенства царскими властями, а тут еще Временное правительство выпустило из тюрем целую армию отпетых уголовников. Свои действия оно мотивировало очень тонко: «…обновлением жизни и для тех граждан, которые впали в уголовные преступления».
На деле же это был еще один предательский удар в спину народной власти. В истощенной интервенцией и гражданской войной России появились многочисленные, хорошо вооруженные банды. Не случайно почти сразу же после Великой Октябрьской социалистической революции, в октябре 1917 года, по инициативе В. И. Ленина коллегия Наркомата внутренних дел РСФСР приняла постановление, в котором говорилось, что все Советы рабочих и солдатских депутатов учреждают рабочую милицию, что «военные и гражданские власти обязаны содействовать вооружению рабочей милиции и снабжению ее техническими силами…»
О важности борьбы с бандитизмом и другими преступными проявлениями говорит и тот факт, что в декабре 1917 года В. И. Ленин лично предложил Центробалту срочно направить в Московский уголовный розыск самых преданных делу революции, испытанных в боях моряков Балтики.
Самых надежных, испытанных своих членов направляла партия большевиков для работы в милиции и в других городах. Именно в те дни Ивану Алексеевичу Гагину и было поручено «заведование уголовным столом» в Ярославской милиции.
Немало сил и энергии отнимала борьба с бандитизмом.
Грабители производили налеты на жилые дома. Не миновала их рук и государственная собственность: они также грабили государственные магазины, склады и базы. Грабежи сопровождались поджогами зданий. Пожары вспыхивали то в одной, то в другой части города. Требовалось как можно быстрее покончить с бандитизмом. Был составлен специальный план. Он предусматривал целый ряд мероприятий, направленных на ликвидацию бандитизма и подрывной деятельности белогвардейцев. Вот некоторые наиболее важные из них. Город был разделен на оперативные участки, к каждому прикреплялась определенная оперативная группа во главе с комиссаром ЧК. Организовывались планомерные ночные облавы. Усиливалось патрулирование улиц милиционерами и красноармейцами. Создавалась домовая охрана. Укреплялась охрана учреждений, промышленных и торговых предприятий, складов и баз. К выполнению различных операций по обезвреживанию бандитских шаек привлекались силы боевого отряда ЧК, милиции и особо отобранные группы красноармейцев из воинских частей. В десятках подобных операций принял личное участие Иван Алексеевич Гагин.
В одну из ночей чекисты и милиционеры оцепили несколько участков Пошехонской, Любимской, Петропавловской и Власьевской улиц. Под покровом темноты оперативные группы появлялись там, где меньше всего их ждали. Врасплох были застигнуты в укромных местах десятки скрывшихся активных контрреволюционеров, различные деклассированные уголовные элементы.
— Немало было и таких сцен. Скажем, входим в одну из комнат, а там лежит на кровати, закутавшись с головой одеялом, какой-то человек, — вспоминает Иван Алексеевич. — Хозяева квартиры объясняют, что это один из членов их семьи, что он тяжело болен. Поднимаем этого тяжелобольного и видим перед собой не умирающего, а розовощекого здоровяка, да еще к тому же вооруженного.
— Помню, во время облавы на Цыганской и Любимской улицах, — продолжает И. А. Гагин, — мы обнаружили два воровских притона. Один из них назывался «Грековские лавры», а второй «Богдановский уют». В этих притонах были захвачены две банды, руководимые штабс-капитаном Добротиным и подпоручиком Мякиным. В бандах состояли вместе с уголовниками члены контрреволюционного «Союза защиты родины и свободы», прибывшие в Ярославль, как стало известно позднее, по заданию руководителя этой организации Б. Савинкова для участия в мятеже. При обыске у арестованных бандитов были найдены револьверы, гранаты, динамит в коробках и пироксилиновые шашки. У уголовников, кроме того, были обнаружены награбленные ими золотые и серебряные вещи. Мы тогда наглядно, во всей отвратительной наготе увидели, что поборники «свободной парламентской России» оказались в тесном содружестве с ворами.
Не все операции проходили, гладко. Бандиты часто яростно сопротивлялись. Было известно, что на Пошехонской улице находится бандитский притон, хозяйку которого звали «Сонька — Золотая ручка». Внезапно захватить этот притон не удалось. При приближении к нему чекисты и милиционеры были встречены огнем из револьверов, который бандиты вели через открытые окна. Завязалась перестрелка. Один из красноармейцев получил тяжелое ранение. Гагин, стреляя, не обратил внимания на то, что один из бандитов, пробравшись на чердак, ведет стрельбу по нему. В горячке он пренебрег мерами предосторожности и также был ранен. Несмотря на требование прекратить огонь, бандиты продолжали сопротивляться. Тогда красноармейцы бросились в дом. Ошеломленные бандиты растерялись и прекратили сопротивление.
Позднее следствие показало, что банда Добротина не только занималась поджогами и грабежами, но и распространяла контрреволюционные эсеровские листовки, призывавшие население к борьбе с большевиками.
Были вскрыты и другие притоны, где нашли убежище контрреволюционеры, вступившие в союз с ворами и образовавшие вместе с ними бандитские шайки.
Так, полуголодные и плохо обмундированные, совершенно не имевшие опыта, накапливавшие его в ходе борьбы с бандитизмом, но сильные своей большевистской правдой, верой в торжество того дела, за которое они не жалели своих жизней, воевали первые милиционеры — и среди них Иван Алексеевич Гагин — с контрреволюционерами всех мастей, погромщиками и грабителями, другими врагами народа. Своими решительными действиями большевики нанесли сокрушительные удары по бандитизму в городе и его окрестностях, в непродолжительный срок полностью его ликвидировали.
«Облава красногвардейцев. В ночь на 10-е декабря 1917 года облава производилась на окраине города на ст. Всполье. Задержано 12 уголовных преступников. Среди них знаменитый Сашка Рыжий, оперировавший при грабеже в черной маске».
Заметка из ярославской газеты «Власть труда», № 27, 12 декабря 1917 года.
— Газета тогда не сообщала, что не прошло и полумесяца, как Сашка Рыжий из-за оплошности охранявших его милиционеров сбежал. Ох, и доставил же он нам хлопот! И все-таки мы арестовали этого бандита. Правда, было это уже летом 1918 года, незадолго до начала белогвардейского мятежа, — вспоминает Иван Алексеевич.
Сашка Рыжий орудовал в Ярославской, Костромской и Нижегородской губерниях. Был он высок ростом, широк в плечах. Своей наглостью, незаурядной физической силой, изворотливостью, ловкостью, наконец, дерзкими разбойными нападениями, о которых потом подолгу судачили обыватели на базарах и в очередях, Сашка завоевал непререкаемый авторитет в воровском мире. Еще до революции бандит неоднократно задерживался полицией, но всякий раз ему удавалось сбежать, подкупив или обманув каким-то образом охрану. Преступник безнаказанно грабил магазины, склады, взламывал сейфы. Не брезговал он и квартирами.
Особый интерес Сашка Рыжий проявлял к почтовым вагонам. Изучив тщательно дела о всех предыдущих разбойных нападениях, в которых участвовал Сашка, Гагин заметил несколько особенностей. Во-первых, в ограблении обычно участвовали три-четыре вооруженных до зубов человека, причем один из них всегда был одет в форму железнодорожника. Во-вторых, нападение на почтовый вагон каждый раз совершалось буквально в момент отхода поезда. Происходило это так. За несколько секунд до отправления поезда бандит в форме железнодорожника под каким-либо предлогом вызывал почтового служащего наружу. Когда поезд трогался, он вскакивал вслед за этим служащим на подножку вагона. Тотчас же в вагон врывались остальные бандиты, либо прятавшиеся неподалеку, либо просто прогуливавшиеся возле путей, и запирались изнутри. Все это происходило столь быстро, что никто ничего не успевал сообразить. А поезд набирал ход. В пути бандиты делали свое черное дело, а затем спрыгивали на ходу, предварительно выбросив награбленное, или останавливали поезд на глухом перегоне стоп-краном и быстро скрывались на лошадях, которые уже ждали их здесь.
И. А. Гагин и его группа поставили перед собой цель во что бы то ни стало ликвидировать банду Сашки Рыжего. У бандита появилась очередная подруга — дочь бывшего крупного домовладельца, вся недвижимая собственность которого была экспроприирована большевиками и передана в руки трудового народа. Сашка полностью доверял этой женщине, считая, что раз она пострадала от большевиков, то никогда его им не выдаст. А та очень скоро поняла, что человек, вызвавший поначалу ее восхищение своей «неутомимой борьбой с Советами», необычной удалью, дерзостью, с которой совершались его «акции против большевиков», просто-напросто обычный уголовник, что ему абсолютно все равно, кого грабить, и что захваченные им деньги уходят на пьяные кутежи…
Однажды во время очередной выпивки Сашка в пьяном угаре похвастался перед «подругой» планом очередного ограбления почтового вагона, в котором, как ему стало известно, будут отправлены в Москву ценные бумаги и валюта. Женщина, к этому времени уже согласившаяся помогать представителям народной власти, немедленно сообщила обо всем Ивану Алексеевичу. (Кстати, впоследствии она стала отличным работником угрозыска, принесла большую пользу). Гагин решил заменить почтовых служащих своими людьми.
Кроме того, зная точно время и место налета, милиционеры заранее оцепили участок, где стоял состав. Часть людей спряталась под стоящими на соседних путях вагонами, часть укрылась между ними на буферах. Остальные в штатской одежде прогуливались по перрону, смешавшись с толпой пассажиров. Чтобы захватить попавших в западню бандитов, воспользовались их же собственным приемом — ворвались в почтовый вагон следом за Сашкой Рыжим и его помощниками. Бандиты были настолько ошеломлены, что не оказали сопротивления.
Попытка ограбления почтового вагона с важными документами и валютой была квалифицирована революционным судом как особо тяжкое преступление против народа и Советской власти. Сашку Рыжего расстреляли.
«Протокол № 4 заседания членов Президиума Военно-революционного комитета Урочского железнодорожного и Тверицкого района г. Ярославля.
24 июля 1918 г.остановили: избрать из членов Президиума коллегию из 3 (трех) лиц. Выбранными оказались: комиссаром т. Гагин, а к нему помощниками тт. Синицын и Михайлов.
Председатель ВРК Прокаев К. Секретарь Кришталович В.».
Только что разгромлены основные силы белогвардейцев, которые подняли в Ярославле контрреволюционный мятеж. Шестнадцать дней значительная часть Заволжского района города находилась под их властью. Да и теперь в близлежащих лесах еще укрываются десятки бандитских групп. Они терроризируют население, вырезают семьи большевиков и тех, кто им помогает и сочувствует. На коллегию и была возложена ликвидация бандитских групп, восстановление в районе революционного порядка. Район был объявлен на чрезвычайном положении, все члены партии считались мобилизованными на борьбу с врагом. В своем распоряжении коллегия имела рабочие, красногвардейские отряды и милицейские силы.
…Пустынно, несмотря на теплый, солнечный день, на улицах Твериц. Многие дома разрушены, сгорели, у других выломаны окна и двери. На тротуарах и мостовых валяется брошенный жителями разный домашний скарб. Промышленные предприятия — Урочские железнодорожные мастерские, мельничный и валяно-сапожный заводы не работают. Их паросиловые установки, оборудование приведены в негодность, материальные ценности частью вывезены, частью уничтожены. Книги учета, документы изорваны или сожжены. Магазины, столовые разграблены, больницы закрыты.
В первый же день после освобождения Твериц Иван Алексеевич решил побывать дома. После долгой разлуки с родными, всего пережитого на «барже смерти» и в боях с мятежниками ему очень хотелось увидеть престарелых родителей и сестер.
В деревне Новое Рогово недалеко от Урочских железнодорожных мастерских, где жили тогда Гагины, Иван Алексеевич увидел еще более тяжелую, мрачную картину. Квартира, занимаемая его родителями, как и все другие, была пуста: жители скрывались в близлежащих лесах и еще не успели возвратиться. Улицы были мертвы. Многие дома рабочих разграблены, те громоздкие вещи, которые нельзя было унести, сломаны, выброшены на дорогу.
В этой мертвой, зловещей тишине Гагин вдруг услышал тихий плач, который доносился из дома соседей Калпецких. Иван Алексеевич прошел туда. Плакала мать его друга Сережи, рабочего-слесаря, который как раз накануне мятежа вернулся домой из армии. Не переставая горько рыдать, Калпецкая рассказала о том, как белогвардейцы зверски убили ее единственного сына. Убили только за то, что он дружил с большевиком.
Гагин больно переживал потерю лучшего друга. Еще больнее становилось молодому большевику, когда он смотрел на страдающую одинокую мать, понесшую невозвратимую утрату, и невольно думал о том, что таких матерей, потерявших любимых сыновей, мужей, кормильцев, были десятки, сотни, тысячи… Виновные должны были понести за свои злодеяния заслуженную кару. И это, как хорошо понимал Иван Алексеевич, в немалой степени зависело от него, Гагина. Тем более, что в те дни, когда была избрана коллегия Военно-революционного комитета, И. А. Гагин одновременно был назначен начальником находящегося в Заволжском районе Ярославля 4-го милицейского участка.
Требовалось принять чрезвычайные меры, чтобы в короткий срок ликвидировать в Заволжье все очаги контрреволюции и бандитизма, восстановить промышленные предприятия, накормить детей, больных и лиц престарелого возраста, оказать врачебную помощь населению, снабдить его необходимыми медикаментами. А самое главное — восстановить в районе твердый революционный порядок.
Прежде всего Иван Алексеевич составил план работы коллегии и милицейского участка. Этот план предусматривал: с целью выявления активных участников, организаторов белогвардейского мятежа произвести перерегистрацию всех лиц, проживающих в районе, на станциях и пристанях установить контрольные посты, тщательно проверять все поезда, проходящие через станцию Урочь, а также пароходы и баржи, проплывающие по Волге. Выезд и въезд в район разрешить только по специально установленным пропускам, выдачу их производить после перерегистрации и проверки каждого человека, обращающегося в милицию с просьбой о разрешении выезда. Для ликвидации остатков перхуровских банд и подпольных террористических групп, действовавших в деревнях и селениях, организовать конные и пешие отряды особого назначения. Командиром одного такого отряда особого назначения был назначен рабочий-большевик Иван Николаевич Кокорев, а комиссаром — бывший слесарь железнодорожных мастерских большевик Андрей Васильевич Васильев. Отряды несли охрану наиболее важных объектов, участвовали в боевых операциях по ликвидации белогвардейских кулацко-эсеровских банд в Заволжье.
Перерегистрацию населения производили специальные пункты, возглавляемые грамотными, проверенными людьми. Результаты этой меры не замедлили сказаться. Так, в регистрационный пункт при 4-м милицейском участке, руководимом коммунистом Александром Финошиным, явился некий гражданин Петров М. С. Он представил московский паспорт и попросил выдать ему пропуск на право выезда в Москву. Петров объяснил, что он приехал 4 июля в гости к своему дяде Грибкову, проживающему около разъезда Филино, что мятеж совершенно неожиданно застал его на квартире у родственников. С 4 по 26 июля, по его словам, никуда не выходил: все свободное время проводил в сосновом бору или сидел дома.
В конце дня, докладывая И. А. Гагину о людях, обращавшихся в регистрационный пункт милиции, Александр Финошин заметил:
— Большие подозрения почему-то вызывает он у меня, этот Петров. Уж больно настойчив, нагл… А в глазах затаенное беспокойство, трусливая ненависть. Думаю, что данные, которые он сообщает, надо проверить особенно тщательно.
— Правильно, — согласился с ним Иван Алексеевич. — Паспорт у Петрова, говоришь, московский? И прибыл он в Ярославль незадолго до мятежа? Уже одно это заставляет нас отнестись к Петрову со всей серьезностью. Действуйте!
Все, что рассказал о себе Петров, по указанию И. А. Гагина тщательно проверили. И что же? Оказалось, что Грибков вовсе не является дядей Петрова, что оба они активные участники белогвардейского мятежа, что Грибков находился в отряде, которым командовал подпоручик Петров. Этот отряд занимал позиции недалеко от Толгского монастыря. Позднее, под давлением собранных улик, М. С. Петров признался, что в Ярославль он прибыл по заданию главного штаба «Союза защиты родины и свободы» 4 июля 1918 года. Имел пароль и явку на квартиру прапорщика Виктора Васильевича Никитина, активного члена «Союза». Уже на другой день подпоручик Петров был представлен поручику Сергею Николаевичу Волкову, который в дни мятежа командовал Тверицким боевым участком.
Постепенно выявлялись и другие участники контрреволюционного мятежа, вылавливались скрывавшиеся в окрестных лесах банды, остатки разгромленных белогвардейских отрядов.
В августе оперативной группой милиции при содействии членов местного комитета бедноты была ликвидирована банда, действовавшая в Толгобольской волости. Она состояла из семи отъявленных головорезов — бывших членов личной охраны полковника Гоппера, командующего Заволжским боевым участком. Главарем банды был поручик Колганов, монархист по убеждениям. Совместно с сотрудниками губернской ЧК были арестованы начальник контрразведки штаба Перхурова полковник Некрасов и его помощник полковник Гияровский, скрывавшиеся в Толгском монастыре под именами «святого отца Варлаама» и «послушника Феодора Кирсанова», а также более десятка других белогвардейцев, укрывшихся под монашеским одеянием, захвачено значительное количество оружия. Операция в Толгском монастыре была спланирована столь тщательно и проведена так умело, что прошла без единого выстрела.
Не так гладко прошел арест генерала царской армии Иванова, проживавшего в деревне Рогово. Из допросов задержанных милицией белогвардейских офицеров Туношенского и Балабанова стало известно, что Иванов участвовал в разработке планов захвата белыми Ярославля, ведения ими военных операций. После разгрома мятежа в поместье генерала скрывалось несколько его участников. При аресте Иванова один из белогвардейских офицеров, отстреливаясь, пытался бежать через окно. В завязавшейся перестрелке были убитые и раненые с обеих сторон. При обыске в доме генерала были изъяты оружие, боеприпасы, контрреволюционные воззвания за подписью Перхурова и другие документы.
В селе Яковлевском оперативная группа милиции арестовала группу бывших офицеров царской армии и кулаков, которые во время мятежа с оружием в руках выступали против Советской власти, а после его подавления терроризировали рабочих и крестьян. У них отобрали до тридцати стволов разного оружия: револьверов, винтовок, обрезов.
Большую работу пришлось провести по выявлению одного из организаторов и активных участников белогвардейского мятежа меньшевика М. Н. Абрамова. Сначала стало известно, что он скрывается у кулаков братьев Хухаревых в деревне Ермолино. Оперативникам не удалось в тот раз взять ни Михаила Абрамова, ни одного из братьев. Кем-то предупрежденные о приближении к деревне милиционеров, они исчезли. И все-таки Абрамову не удалось ускользнуть от революционного правосудия. 7 сентября 1918 года он был арестован на разъезде Догадцево, где скрывался у своей сестры. По постановлению коллегии губЧК М. Н. Абрамов был расстрелян.
Во многих этих операциях Иван Алексеевич Гагин принимал личное участие. Во время операции в Толгском монастыре, например, он вместе с командиром отряда особого назначения И. Н. Кокаревым и представителем губернской ЧК Павлом Войте под видом связного полковника Некрасова заранее проник на территорию монастыря и тем самым обеспечил успех операции.
Залогом успеха являлось и то, что в своей работе коллегия Военно-революционного комитета и милицейский участок опирались на широкие массы рабочих и крестьян. Рабочие Урочских железнодорожных мастерских и других предприятий Заволжского района во главе со своими партийными ячейками вступали в милицейские отряды. Бывали дни, когда рабочие по несколько суток не появлялись в семьях: днем героически трудились, восстанавливая разрушенные белогвардейцами предприятия, выполняя срочные заказы для фронтов гражданской войны, а по вечерам несли патрульную службу, участвовали в облавах — с оружием в руках защищали завоевания Октября.
«Чекисту-бойцу тов. Гагину И. А. За беспощадную борьбу с контрреволюцией».
(Надпись на маузере № 446114. Этим почетным боевым оружием был награжден И. А. Гагин по решению коллегии ОГПУ в день 10-летия органов ВЧК—ОГПУ).
(Надпись на маузере № 446114. Этим почетным боевым оружием был награжден И. А. Гагин по решению коллегии ОГПУ в день 10-летия органов ВЧК—ОГПУ).
Это еще одна героическая страница жизни ветерана революции и милиции. Она относится к тому времени, когда по решению ЦК партии и Совета Народных Комиссаров в Красной Армии и Флоте с целью усиления борьбы с контрреволюцией, шпионажем и диверсиями были организованы в феврале 1919 года особые отделы ВЧК. И. А. Гагина приказом Политического управления Западного фронта откомандировали с Нарвского боевого участка в распоряжение командования Белорусско-Литовской армии. Там Иван Алексеевич возглавил Особый отдел дивизии, одновременно был назначен членом коллегии Витебской губернской Чрезвычайной комиссии.
Из всех оперировавших тогда на Витебщине бандитских формирований выделялся отряд численностью до 300 человек, вооруженный винтовками и пулеметами. Командовал отрядом бывший офицер царской армии в чине штабс-капитана, известный под кличкой барон Киш. Отряд барона Киша, состоявший в основном из эсеро-кулацких и буржуазно-помещичьих элементов, других убежденных врагов Советской власти, обладал крепкой военной дисциплиной. За отрядом тянулся кровавый след — вырезанные семьи большевиков, советских работников, еврейские погромы, разгромленные учреждения.
Витебским губкомом и губЧК для непосредственной борьбы с бандой Киша был выделен кавалерийский отряд во главе с сотрудником ЧК Карповым. Однако банда оставалась неуловимой. Для налаживания более действенной борьбы с бандитизмом, координации действий отдельных отрядов Красной Армии, ВОХРа и ЧОНа на место выехали член коллегии Витебской губЧК Аггей Тимофеевич Колосов, назначенный командиром сводных отрядов, и начальник Особого отдела дислоцированной тогда на Витебщине стрелковой дивизии И. А. Гагин.
Однажды ночью в штаб Карпова явилась крестьянка Адамович. Она сказала, что ее сын Николай находится в банде, и что, если ему гарантируют жизнь, он явится с повинной. Через пять дней встреча с Николаем состоялась. Так чекисты стали иметь в банде Киша первого своего человека.
Круг таких людей постепенно увеличивался. В один из налетов на склад упродкома бандиты натолкнулись на засаду и в открытом бою потерпели серьезное поражение. Вторая подобная неудача вырвала у них до одной трети личного состава. Это внесло нервозность и растерянность в ряды бандитов, встревожило и их главаря.
Операция в одной из деревень, где в это время должен был остановиться на ночь Киш с частью своей банды и лишь по случайности не остановился, арест людей, снабжавших бандитов продовольствием, окончательно деморализовали кишевцев. На ночевки атаман теперь останавливался то в одной, то в другой землянке (их было немало разбросано в разных местах леса), то и дело кочевал из деревни в деревню, из села в село.
— И все-таки как ни конспирировался барон Киш, мы были в курсе почти всех его дел, — улыбается Иван Алексеевич.
Вскоре банду ликвидировали.
Это лишь несколько страничек из боевой биографии Ивана Алексеевича Гагина. А было их, таких вот страничек, в его долгой и полной опасности жизни — не счесть! Ибо находился Иван Алексеевич всегда именно там, где был особенно нужен, как мы привыкли говорить — всегда на переднем крае.
А. Грачев
Сотрудник губрозыска
С Константином Ивановичем Орловским я познакомился сначала заочно в областном архиве. Мне попался в руки один очень интересный документ. Относился он к деятельности Ярославского губернского управления милиции и рассказывал о событиях, связанных с опасностью и риском. Вот из этого-то документа я и узнал впервые о Константине Ивановиче Орловском. Человек этот заинтересовал меня, захотелось узнать о нем подробнее. С этой целью я и обратился в управление внутренних дел.
— Он живет в Ростове, — ответили мне там, — можете к нему съездить, можете написать письмо. Адрес мы дадим…
Я написал письмо, и вскоре из Ростова пришел ответ. Константин Иванович писал:
«Ваше письмо получил и на поставленные вопросы в нем в меру своих сил и возможностей я постараюсь ответить. О силах я говорю потому, что мне уже за семьдесят, здоровье и особенно нервы настолько расшатаны, что писать для меня составляет большую трудность. Но так или иначе, а вспомнить работу уголовного розыска, которой я, по сути дела, отдал всю свою жизнь, мне, откровенно говоря, приятно. Поэтому я и постараюсь ответить на все интересующие Вас вопросы»…
Заканчивалось письмо так:
«Касаясь вопроса об интересных делах и операциях, в которых я участвовал, даже не знаю, о чем лучше написать, так их было много»…
Я тут же собрался и поехал в Ростов. Дом на Московском шоссе, второй этаж. Открывает дверь человек в зеленом военном кителе нараспашку, в сапогах, улыбающийся широко и приветливо:
— Я знал, что вы приедете…
Настоящая его фамилия — Трофимов, а Орловский — это псевдоним, взятый им для работы в уголовном розыске да так и закрепившийся за ним, можно сказать, навечно. Он уроженец Ростова Великого. Ставшая афоризмом фраза: «В детстве у меня не было детства» — вполне подходит и для Константина Ивановича, как и для тысяч детей бедняков. Окончив три класса церковно-приходской школы, уходит он из родительского дома «в люди».
— Эй, мальчик! — кричали ему мастера в монументальной мастерской по изготовлению памятников ярославского купца Леонтьева на Мологской улице.
— Подай молоток, подай зубило! Подай воды напиться да живо!..
— Эй, мальчик!..
Это уже в магазинах Найденова, Пастухова.
— Эй, мальчик! — неслось то и дело в магазинах Полякова и Гусева, уже в Москве, на Тверском бульваре. — Подай гири! Принеси дров! Вымети пол! Помоги госпоже донести покупки… Да живо!..
Не выдержал. Скитался по деревням в поисках работы. Был подручным у кузнеца, кидал тяжелый молот на матовый от угольного жара металл. Рос он высоким и сильным парнем, с крепкими плечами, крепкими мышцами… В шестнадцатом году вернулся в Ростов, где уже поджидала его повестка в армию. Костя Трофимов, путаясь в полах длинной шинели, бежал вместе с другими солдатами русской армии на турецкие укрепления под Трапезундом. Укрепления были взяты, а тысячи рязанских, тамбовских, ярославских парней так и остались лежать на голых скалах под холодным ветром и синим небом, под крылами орлов, спускавшихся в долины. Потом началась изнурительная позиционная война.
К. И. Орловский.
О революционном Октябре сообщили солдаты соседнего полка. Явились они с красными флагами, с красными бантами на шинелях, радостные, горластые. Кричали, размахивая папахами:
— Кончай войну, братва! Айда с позиций! Выбирай свой ротный комитет!
Константин Иванович вспоминает, как выбрали его солдаты председателем ротного комитета. Солдаты, которые шли при тридцатиградусном морозе на штурм крепости Эрзерум, шли на проволочные заграждения Трапезунда, израненные, измученные войной, они дружно подняли винтовки, когда в круг был вытолкнут Костя Трофимов.
— Давай командуй, Трофимов!..
Команда была одна — в Россию, на помощь революции. Разделили галеты, сахар, перекинули винтовки через плечо и двинулись в порт Трапезунд. Он встретил их январским штормом и свирепым норд-остом, угрожающим молчанием пушек кораблей на рейде, а еще — серыми лавами солдат Кавказского фронта, уходящих в Россию. Штурмом взяли румынский пароход «Констанца», на нем чадно пришлепали в Туапсе. А оттуда — в теплушках через Кубань, через Дон, где уже занималось пламя гражданской войны. Сквозь открытые двери теплушек видели солдаты сполохи пожаров, слышали выстрелы. На станциях к ним подходили какие-то люди в масляных блузах: «Давай, солдаты, за пролетариат». А то врывались офицеры Дикой дивизии, требуя сдать оружие, угрожая пулеметами, наставленными на вагоны. Щетинились штыками в ответ…
«А где же мое место? Конечно же, там, среди тех, кто охраняет революционный порядок». Так думал Константин Иванович, возвращаясь в родной Ростов.
Восемнадцатого февраля 1918 года пришел он в уездное управление милиции. Выдали здесь ему винтовку, драгунскую шашку, наган с кобурой и красным, как помнится, шнуром, и пошел он на свой первый милицейский пост, первым, может быть, в уезде советским милиционером встал у вокзала. Ночью, метельной и черной, выбежала к нему какая-то женщина с узлом:
— Спаси, солдатик. Грабители, последнее отнять хотят…
Кинулся первый милиционер в темноту с винтовкой наперевес, как будто в атаку. Исчезли тени, нашел он лишь тишину. А женщина плакала от испуга и уже от радости. Вот эти-то женские слезы, может быть, и оставили в душе Константина Ивановича твердую веру в высокое призвание работника милиции, определили всю его дальнейшую жизнь раз и навсегда.
Милиция в том далеком восемнадцатом году была не такой, какой мы ее знаем сейчас. Милиционеры жили в казармах, как солдаты, и очень часто они по боевой тревоге подымались в ружье. Были случаи, когда вооруженные карабинами всех образцов, винтовками, гранатами, милиционеры цепью рассыпались у вокзала, защищали советские учреждения и граждан от озверевших подстрекателей, кулаков и белогвардейских элементов.
Летом восемнадцатого года Ростовская милиция для борьбы с дезертирством неоднократно организовывала специальные рейды в сельской местности, в большом количестве захватывая оружие и боеприпасы.
К исполнению своих прямых обязанностей агента уголовного розыска Константин Иванович приступил после подавления Ярославского мятежа, в августе восемнадцатого года. Конечно же, никакой специальной подготовки, никаких знаний ни у него, ни у его товарищей не было и быть не могло.
Первое самостоятельное дело ему выпало такое: у одного из жителей города пропала корова. Дело было после дождя. На дорогах лужи. На коленях искал хоть какой-нибудь след. Все же разглядел он капли крови в колее, по этим вот каплям вышел Константин Иванович на окраину города. Здесь следы вдруг пропали. Но ему больше ничего и не надо было. Он знал: живут здесь два вора-рецидивиста, только что вышли оба из тюрьмы. У одного из них и обнаружил он пропажу, в бочках, уже готовую для продажи.
Потом пошли и другие дела разной сложности. В 1922 году преследовал он известного в уезде бандита Савку Филина. Высокорослый, быстрый Савка легко уходил от преследователей, метко стреляя из ружья. Он совершил несколько убийств, в том числе убийство двух сотрудников Ростовской уездной милиции. Константин Иванович все же настиг его, на границе Тверской губернии в глухой деревушке. Вышел один на один с ним.
За короткий срок Константин Иванович завоевывает себе авторитет не только среди своих товарищей, но и в губернском уголовном розыске. И когда формировался отряд из опытных работников розыска для поездки в Белоруссию для организации помощи, — в отряд был включен и Константин. Он тепло вспоминал своих товарищей по оружию, с кем вместе вел яростную борьбу с бандитизмом и спекуляцией: Саросека, Шананина, Белявского, Червоткина, Козельского, Балдива.
В 1923 году Константина Ивановича, уже Орловского, переводят на работу в губернский уголовный розыск. Сначала — инспектором отдела милиции, а затем инспектором Центрального района, самого неблагополучного в губернии по статистике уголовных происшествий. Надо вспомнить, что это было за время. Расцвет частной торговли, роскошь и сытость мелкой буржуазии, заводчиков, подвалы корпусов и ночлежки, полные беспризорников-бродяг, длинные очереди на бирже труда, землистые лица голодных беженцев из Поволжья, сожженного засухой, наглые вылазки бандитских шаек.
Константин Иванович с головой уходит в работу. Его можно было видеть и в подвалах, беседующим с беспризорниками, и в воровском притоне во время облавы, на вокзалах, на пристанях, в теплушке на каком-нибудь безвестном перегоне, гоняющимся за «поездушниками», на собрании партийной ячейки и, наконец, засыпающим прямо на столе в «дознанщицкой», как звалась одна из комнат в уголовном розыске. Два-три часа сна — и снова за работу.
В 1923 году в Ярославль прибыли бывшие колчаковские офицеры. Имея своей целью бежать за границу, они организовали здесь ряд вооруженных налетов на граждан, на кассы магазинов. Бежать им все же не удалось. На их пути встал инспектор Орловский.
Недавно в областном архиве смотрел я несколько судебных дел тех лет. Во многих из них неизменно видел протоколы, составленные инспектором Орловским. Протоколы, составленные по поводу грабежа, спекуляции, содержания притона, бандитизма… А иногда — и выстрелов…
В 1925 году Константин Иванович вместе со своими товарищами-агентами вел дело Хрусталя. Хрусталь был старым питерским налетчиком, имевшим немало дел в Ленинграде и его окрестностях. Высланный в Ярославскую губернию в административном порядке, он и здесь взялся за свое обычное ремесло. В делах я видел первый протокол, составленный на Хрусталя Константином Ивановичем. В графе «прежние судимости» стояло «одна судимость за мелкую кражу». В дальнейшем из ленинградского архива было переслано старое дело Хрусталя. В нем значилось восемь судимостей за кражи, грабежи, вооруженные налеты. Числились за ним и два побега из тюрьмы. Третий он совершил морозной зимой 1925 года, бежал он из камеры, разобрав стенку, нацарапав на кирпичах стихотворение, в котором излил всю свою тоску по воле и разгульной жизни.
Константин Иванович очень точно и умело организовал поиск. Банда была ликвидирована постепенно — один за другим участники ее уходили под конвоем за решетку. Чувствуя, что кольцо замыкается вокруг него, Хрусталь с одним из соучастников решил скрыться из города. Под Костромой их ждала засада уголовного розыска. Вместе с Константином Ивановичем Орловским работали в то время надежные товарищи, верные его друзья и помощники.
Это Николай Николаевич Николаев. Он и поныне живет в Ростове Великом, на берегу озера Неро, в высоком деревянном доме, из окон которого видны густые камыши, лодки, да еще крепостной ров, оставшийся со времен татарского нашествия. Николай Николаевич — участник империалистической войны. Потом служил в уголовном розыске на Украине. Всего повидал: испытал и радость от сознания исполненного долга, и острое чувство опасности во время схваток с бандами, которых там, на Украине, в ту пору было множество. Затем вернулся в Ярославль, где жил до войны, работал в комиссии по борьбе с дезертирством. А вскоре поступил в губернский уголовный розыск. И вскоре доказал, что является опытным и трудолюбивым сыщиком.
Живет в Ярославле еще один бывший товарищ Орловского. Это Алексей Александрович Бородин. Он тоже участник мировой войны. В окопах на Двине встретил он известие о революции. Запомнились митинги тех времен: молодые офицеры из студентов — за прекращение войны, старшие офицеры — за ее продолжение. Потом эти старшие куда-то исчезли, а сами солдаты приняли решение кончать войну.
После демобилизации Алексей Александрович попадает на родину, в Ярославскую губернию. Служит в военкомате, а с 1921 года — в губернском уголовном розыске.
Недавно я побывал у него в гостях. Далеко уже отступили те годы, когда он в полушубке и шапке-ушанке, с кольтом в кармане выходил на оперативное задание по задержанию преступников, когда писал протоколы на задержанных карманников, когда сидел в засадах с Константином Ивановичем. Но вот стал рассказывать, разволновался, весь пришел в движение — вот сейчас вскочит с дивана, накинет пальто и ходом — на Большую Февральскую, где в те годы размещался губернский уголовный розыск. Значит, дорого ему все то, что было, дороги и близки те события, дороги товарищи…
Есть старинный дом на улице Большой Октябрьской, рядом с кондитерской фабрикой «Путь к социализму». Деревянная лестница ведет на третий этаж, в квартиру, расположенную как бы на антресолях. Здесь живут четыре сестры Чистяковы. Все уже старушки, живут коммуной, помогая друг другу во всем: и в домашних делах, и советами, в лечении, в ходьбе по магазинам. Кажется, старшая среди них она, Екатерина Николаевна. Сухая, строгая, она прикладывает ладонь к уху, долго думает, вспоминает тот год, когда пришла на работу в губернский уголовный розыск. Ее направили в отдел дактилоскопии. Она — живая история Ярославского губрозыска. Подумать только — проработать с 1919 по 1947 год! К сожалению, работу своих товарищей помнит плохо, да это и понятно. Ведь она сидела тогда в отделе, классифицируя тысячи отпечатков пальцев. Екатерина Николаевна, улыбаясь, говорит:
— Каждый человек имеет свой узор.
Под этим словом «узор» она имеет в виду не только отпечатки пальцев, а весь склад жизни человека, его характер, его увлечение, его судьбу.
Ее собственный «узор», как и «узоры» ее старых товарищей по работе, — красивые и правильные узоры людей, нашедших в себе силы заниматься, может быть, одним из самых трудных в то время дел — борьбой с преступностью, оставшейся нам от старого режима.
Екатерина Николаевна награждена орденом Ленина, орденом Трудового Красного Знамени за свою долголетнюю и безупречную работу в управлении внутренних дел. Я спросил ее об Орловском. Она улыбнулась:
— Костя-то Орловский? Ну, как же. Как же мне не знать его!.. Высокий такой, сильный, порывистый всегда. Входил, как ветер. И так же быстро исчезал. А вот дел их не помню, не рассказывали они об этом, помалкивали больше, да и занимались мы каждый своим.
Встречами этими я доволен по той причине, что и о Николаеве, и о Бородине, и о Чистяковой Константин Иванович отзывался с уважением, называя их своими боевыми друзьями по УРу. Это подтверждается и архивными документами. Так, познакомился я с делом о ликвидации на территории Ярославской губернии в 1927 году крупной банды Соколова. В ее ликвидации принимала участие большая группа сотрудников уголовного розыска Ярославля и Рыбинска. В списке участников рядом с фамилией Орловского стояли и фамилии его боевых товарищей.
Начались эти события весной двадцать седьмого года, когда Соколов (вторая фамилия Бутенин) со своими сообщниками бежал из тюрьмы. Банда прошла ряд уездов, оставляя за собой ограбленные почтовые отделения, сельсоветы, церкви. По пятам двигалась группа агентов, теряя следы, находя их вновь. Банда рассыпалась, пропадала в крупных городах — в Рыбинске, в Москве, в Вологде. И снова собиралась вместе, и снова шли слухи об их новых преступлениях. Но уже стали известны маршруты банды, стали известны адреса притонов, где они останавливались, были взяты на контроль все деревни и хутора, где бандиты отдыхали от налетов, лечили раны, готовились к новым нападениям.
Сначала были арестованы несколько сообщников Соколова. Сам он сумел бежать от преследования. Под контроль уголовных розысков Мологи, Углича, Рыбинска, Ярославля были поставлены поезда, гужевой транспорт, телеграф, телефон, даже многие проселочные дороги. Наконец, поступило сообщение, что Соколов должен прибыть на станцию Козьмодемьянск. В засаду ушли три сотрудника во главе с Константином Ивановичем. Несколько дней таились они в полуразрушенном старом доме возле станции, в кустах.
— А больше всего комары помнятся…
Константин Иванович даже щелкнул пальцем по столу — так сердит был до сих пор:
— Время летнее — июнь стоял, влажный от дождей. Комаров — тучи. Костра не разведешь, снадобий разных отпугивающих тогда еще не изобрели, видно. Вот и мучились, корчились, сражались втихомолку с комарьем все эти дни…
Как-то под вечер с московского поезда сошли двое — мужчина с небольшим чемоданчиком и женщина — по приметам Соколов и его последняя любовница Агафья. Быстро двинулись они по дороге на Курбу. В версте от станции около леса из кустов к ним навстречу вышли все трое агентов. На окрик «руки вверх!» Соколов, бросив чемоданчик, выхватил наган. Выстрелить ему не удалось.
Губерния постепенно очищалась от банд и другого преступного элемента, снижался процент крупных происшествий, исчезали профессиональные громилы, меньше становилось беспризорников. Большое внимание уделяли теперь милиция и уголовный розыск не только оперативной работе, но и работе воспитательной. Так, в 1926 году состоялось заседание Ярославского горкома партии, в решении было записано:
«Пьянство, хулиганство… имеют свои глубокие корни, и поэтому центр борьбы надо перевести на усиление культурно-воспитательной работы, причем проводить ее следует не в ударном порядке, а постоянно и каждодневно»…
Это дело было не менее трудное, чем открытые схватки с преступниками. Надо было воспитывать, убеждать.
Константин Иванович Орловский рассказывал:
— Смотришь, бывало, на беспризорников: чумазый от угольной пыли, голодный, худущий. Руки в ссадинах, грязные, весь в цыпках. Думаешь: кто из тебя выйдет, паренек? Что будут делать твои руки: орудовать ли «фомкой», набором ключей и отмычек или же строгать, пилить, тесать? Что будут делать? А ведь этот вопрос и нам приходилось решать. И от нас зависела жизнь такого паренька или девчонки. От работников милиции, от воспитателей, просто от добрых, отзывчивых людей. Воспитатель — это тот же стрелочник. Куда повернул стрелку, туда и пошел поезд.
Работа, полная напряжения, связанная с риском для жизни, работа, по существу, без отпусков, с редкими спокойными ночами сказалась в конце концов на здоровье. В 1929 году Константин Иванович приехал по служебным делам в Рыбинск. В центре города его валит сердечный приступ на тротуар. Приказ врачей сводился к тому, что, мол, работка тебе, Орловский, нужна более спокойная теперь… Не допустим в розыск…
Константин Иванович, рассказывавший об этом, улыбнулся и добавил:
— Ну, ладно. Отдохну тогда. А еще раньше было предложение работать преподавателем в милицейской школе.
И поехал Орловский преподавателем в том же году во Владимирскую школу милиции. Но быстро заскучал он в тиши, без товарищей по уголовному розыску, без выездов и обходов. Заскучал и снова запросился в боевой строй.
В дальнейшем он работает в управлении милиции Горьковской области, потом начальником уголовного розыска Кировской области.
В годы Великой Отечественной войны Константин Иванович уходит на фронт. Судьба снова забросила его на Кавказ. Шагая в рядах бойцов истребительного батальона, смотрел он на эти горы в снежных воротниках, на парящих орлов, на белые облака, похожие на льды, сползающие бесшумно в ущелья, и видел себя тем же молодым парнем Костей Трофимовым. Вот там он — за этими горными вершинами, только обогнуть их, спуститься, — и побежит он, путаясь в длиннополой шинели, с трехлинейкой в руках, крича что-то. А впереди пулеметный огонь, проволочные заграждения, свет прожекторов…
Шагал улыбаясь, вспоминал все до мельчайших подробностей, шагал под мерный топот сапог, тихое звяканье прикладов, приглушенные команды…
Вернувшегося с фронта в сорок шестом году Константина Ивановича Орловского назначают начальником уголовного розыска Ивановской области. Что такое должность начальника уголовного розыска — лучше всего, наверное, рассказал бы сам начальник уголовного розыска. Можно только тут добавить, что о всех крупных происшествиях начальник ставится дежурным по розыску в известность. Пусть это глубокая ночь. К дому подъедет машина, и ты мчишься или на городскую улицу на место крупного происшествия, или же в район, в далекую деревню. Тебе надо организовать немедленный поиск, тебе надо использовать все для того, чтобы происшествие было раскрыто быстро, по «горячим следам».
Я перебираю в руках документы тех лет, фотографии. Высокий человек с привычно сунутыми в карман руками, строгим лицом. То ли у склада, который «обран», то ли в квартире, где случилось преступление, то ли в толпе свидетелей, то ли на заседании, среди товарищей по службе.
В 1951 году в курительной комнате Ивановского управления милиции новый сердечный приступ. Теперь уже приговор врачей окончательный: покой, покой и еще раз покой.
Но — нет! Не был он рожден для спокойной жизни! Переехав на родину в Ростов, Константин Иванович не сидит без дела. Он один из организаторов озеленения города, председатель товарищеского суда при домоуправлении, он часто выступает перед молодыми милиционерами с воспоминаниями о работе, делится опытом. Было что рассказать ему, коммунисту, полковнику в отставке.
Тридцать три года отдал он своей тяжелой работе, с восемнадцатого по пятьдесят первый. И никогда не забывал их — они приходили к нему на память средь бела дня, они будили его по ночам. Рассказывал немного с грустью: «Проснешься, начинаешь думать. Надо было бы тогда вот с этого свидетеля выходить на преступника. А ты, Орловский, кругами петлял. Вот ушло время, вот и натворил налетчик лишних хлопот. Ах, черт. Заволнуешься, встанешь, бродишь по квартире, ругаешься, переживаешь, точно ты там где-то, в двадцатых годах, в погоне за Савкой Филином»…
В одну из последних встреч он мне признался:
— Трудновато бывает, что там говорить. Иду иногда по улице и чувствую — сейчас упаду. Вцеплюсь в дерево или в решетку ограды и головой верчу по номерам домов, по вывескам. Показываю, будто дом ищу нужный. Это чтобы прохожие не видели, как слаб стал Орловский.
…Вскоре его не стало. В том письме на вопрос, что дала вам работа в милиции, он ответил:
«Можно ответить очень коротко — все, что нужно человеку в жизни. Работая в милиции, я значительно расширил свой кругозор, пополнил образование. В 1919 году я окончил в Москве курсы работников уголовного розыска. В 1934 году там же курсы усовершенствования высшего начсостава. Кроме того, заочно учился в Свердловском университете…»
В завершение написанного мною о Константине Ивановиче Орловском мне хотелось бы сказать вот что. Иногда ко мне, как автору двух книг «Уроки агенту розыска» и «Выявить и задержать», обращаются читатели, понятно, читатели пожилого уже возраста с вопросом: «Не есть ли главный герой этих книг Костя Пахомов бывший агент Ярославского губрозыска Константин Иванович Орловский?» Отвечу: в повестях много из того, что рассказал мне при встречах Константин Иванович, но образ Кости Пахомова — образ собирательный. В нем немало штрихов от Константина Ивановича, но есть штрихи и от биографий других бывших агентов Ярославского губрозыска. Следовать строго путем одной жизненной биографии — сильно стеснило бы меня, как литератора, в определенные рамки. А во-вторых, сам Константин Иванович просил меня не писать только о нем. «Мы все сообща делали одно общее дело, — любил говорить он, — и потому писать надо обо всех: и о тех, кто живет сейчас, и о тех, кого уже нет среди нас, а, главное, может быть, о тех, кто погиб на заре зарождения нашей славной советской милиции».
А. Ваняшова
Золото и картечь
В тридцать пятом июль пришел с грозами, дождями. Размесил все дороги. Из Закобякина в Любим, на совещание, участковый инспектор Михаил Георгиевич Михеев ехал верхом, не торопясь. Майка, легкая, длинноногая, серая в яблоках лошадь — все сорок пять километров месила грязь. Да и сосунок ее донимал — двухнедельный рыжий жеребенок, шустрый и игривый, потом сомлевший, он то и дело тыкался в материнский бок, мешал…
Когда к началу совещания Михеев вошел в зал и сел у окна, усталость его была незаметна. Михеев был сильным, выносливым, молодым. Сидит, корпус прям — так сидят прошедшие военную выучку люди, слушает, пишет что-то в блокнот, разложенный на планшетке. А потом уставится в дождевые разводы на оконном стекле, взъерошит темно-русые волосы, будто увидит и вот-вот найдет что-то ускользающее от него, как эти дождевые ручейки.
— Опять про церковную утварь задачу решаешь? — толкнув его в бок, спросил Леонид Румянцев, участковый Шильпуховского участка, — Пречистенскую церковь совсем раздели. Дерзко работают. И концы ловко прячут. А может, как в Нагорском, уже и ниточка тянется?
Михеев приложил палец к губам, дескать, совещание идет. Но вопрос вывел его из задумчивости. Он медленно рисовал в блокноте странные физиономии с глазами-щелками, фигурки, разбегающиеся от милицейского свистка… За длинную дорогу еще не все передумал.
Шла массовая коллективизация, и то тут, то там показывали свое злобное лицо враги колхозов — кулаки или замаскированные недобитки контрреволюционной своры Савинкова и «зеленых» банд Озерова. Хватало и любителей чужого добра, грабителей, убийц.
Леонид Румянцев хорошо знал михеевские заботы. До того, как переехать в Закобякино, Михеев работал инспектором в Шильпухове и ему, Румянцеву, передал свой участок, ввел в курс дел, уже давних и тех, что еще не были раскрыты. Случай в Нагорском они расследовали вместе. У местного пастуха, человека бедного и многодетного, украли четыре мешка пшеницы. Кто? Возникали и проверялись разные версии. Михеев ездил по деревням, беседовал с людьми, искал зацепку. У деревни Перья, на берегу реки Костромы разговорился с перевозчиком, увидел — в травяной лунке задержала морду собака, нюхала, лизала что-то. Присмотрелся — кровь! Где брызгами, где бусинками бежала кровавая цепочка по песку, по траве… Ищи, Джек, ищи!.. Не иначе, засекла ногу лошадь. Не на той ли лошади увозили зерно? Ищи, Джек!
Джек, черный с подпалом доберман-пинчер, уверенно шел по следу. Он привел Михеева к самому дому. При понятых — троих деревенских мужиках — участковый приказал хозяевам не трогаться с места и произвел обыск. Пшеницу нашли тут же, в подполье, четыре мешка, мешок к мешку, ни одного зернышка не обронено. Украли ее у пастуха братья Жаровы, зажиточные и вроде бы смиренные люди. Невозмутимое спокойствие и равнодушие хозяев тут же исчезли, а Михеев задумался: зачем братьям Жаровым пастухово зерно? У самих закрома полны, ломятся от зерна, так от чужих голодных ртов последнее отняли. Михеев запомнил громадные, узловатые руки братьев, вздувшиеся в ненависти жилы. Натура кулацкая? Нет, не кулаки они. А вот поди ж ты, живуча подлая страсть к копилке, захлебывается человек, безумным становится.
В Нагорском рассказали о смекалке и чутье Михеева, люди поверили в то, что этот человек поможет им жить легче, радостнее, оградит от зла и обид. Они разглядели беспокойную душу Михеева, поняли его сердце.
От отца своего, Георгия Александровича, питерского рабочего, Михаил унаследовал честность и неподкупность, требовательность к себе и уважение к людям, готовность верой и правдой служить народу. Михаил и сам поработал в Питере «в мальчиках» у купца Морозова, воротилы из бывших любимских кулаков, и узнал бедность, бесправие и нищету.
М. Г. Михеев.
Сколько вдов и сирот нашли у него помощь! Одним он хлопотал пенсию, другим добивался помощи в ремонте дома, у третьих детей отправил учиться. Как он жалел, что сам не получил настоящего образования! Приходская школа дала невеликий запас знаний, но Михаил Георгиевич много читал, каждый день внимательно просматривал, от строки до строки перечитывал «Правду», любил «Рабочий край», свою любимскую газету «Северный колхозник». Учился бдительности. Бывало, и беседы проводил о «текущем моменте» и международном положении.
— Враги наши, — говорил он, — коварны.
Единоличники в том году еще имели за собой почти четверть посевных площадей. Им давался определенный план сева, однако некоторые под влиянием кулаков отказывались сеять, чтобы не сдавать зерно государству.
У крестьянина Ефима Гасникова была в хозяйстве лошадь, корова, другой скот, семена. Дети взрослые, помощники. А принять план посевной отказался: «Не буду сеять и все! Сажайте!»
— Злостный саботаж? — думал Михеев. — Или другое? Надо ли передавать дело в суд? Мужик-то работящий.
И Михеев беседовал с Ефимом — как друг, не как официальный представитель власти. И потом радовался, когда, засеяв свой клин, Ефим писал заявление: «Как уберу урожай, прошу принять в колхоз «Красная заря». Передам артели и тягло, и зерно…»
А Егору Кузнецову в приеме в колхоз отказали — надел велик. Егор подал заявление вторично. Рассмотрели правленцы «Красных полей» Егорову бумагу во второй раз и решили: «Вырастишь и сдашь весь лен высоким номером — посмотрим». Лен не удался Кузнецову. Он продал лошадь и купил другую — поплоше. На вырученные деньги приобрел хороший лен. Опять не приняли. Почему, спросили, хорошую лошадь продал? В колхозном хозяйстве хорошие лошади нужны.
— Что мне делать? — спрашивал Егор. — Без колхоза мне нельзя. Сыновья заели.
И Михеев шел к председателю «Красных полей» Капустину, убеждал его: «Крестьянину-середняку — место в колхозе», переламывал железный характер председателя, считая и долгом своим, и правом, и святой обязанностью участвовать в крестьянских судьбах не только по букве инструкции, а видеть жизнь, события, людей — шире.
А тут Настя пришла с жалобой из соседней деревни.
— Михаил Егорович! Без хлеба сидим. А мальчонку кормить надо! — она всхлипнула. — Помогли бы, мне лементы нужны…
— Какие алименты? — не понял Михеев.
— На Митьку моего лементы. Лексеич говорит, не заикайся, мол, а Митьку-то он прижил, ей-ей, он!.. Денег не дает, а боится, что расскажу. Помогли бы, Михаил Егорович, бесхлебные мы…
— Вот тебе и Тихомиров, — подивился Михеев. — Вот тебе и председатель Поддубновского сельсовета. За авторитет переживает. А кормить мальчишечку и впрямь надо. Поговорить с ним, что ли?.. Поднесу ему гостинец. Ничего, пущай, спесь сойдет, а то ему все нипочем, и в газете через день — лучший, передовик! Вот тебе и передовик…
— Настька? — переспросил Тихомиров и глубоко вздохнул. — Так ведь это ж — Настька, и ты, ты — поверил? Гулящая же она, стерва кулацкая, вот кто! Она к тебе с молитвой, а ты ко мне — с проклятьем?.. Эх, да что говорить, — Иван Алексеевич махнул рукой в отчаянии, и подбородок у него задрожал и заострился. — Поперек горла я у них, у кулаков да подкулачников. Куш хочет Настасья отхватить. Пауки они и есть пауки и ткут каждый день и каждую ночь свою паутину. Вокруг всей жизни нашей. Я у тебя об одном спрошу — кто будет эту паутину рвать?! Ведь не один же ты — на усталом коне, да по лесам, по болотам? Вместе надо — я, Зайцев, комсомолия и ты, участковый. Приложи ухо к земле и прислушайся. Тишина стоит, рожь спеет, наливается, земля наша родная нас греет. Мы все отдаем, нам ничего не жаль, ничего не страшно, наша земля — широкая, всех приютит. И хлебопоставки сдаем быстрее всех, и долгов по налогам нет. А им — зло-о! Им бы нашу Советскую власть губить. Пророки! Хулители!..
Михеев возвращался домой и вспоминал тихомировские слова. Корил себя за неосторожность, за торопливость. Да, Тихомиров — мужик умный, все рассудит, и в политике толк знает. Может, и впрямь Настасья напраслину возводит? Хорошо про паутину сказал и про то, что участковый — не один. Верно, не один. И колхозный председатель Зайцев Федор, и комсомольцы, и Михеев не раз ходили в рейды «легкой кавалерии», проверяли, как хранится зерно, крепки ли амбары, надежны ли сторожа. Комсомольцы жили дружно, а вот ровесника своего, Ивана Савина, не уберегли. Из Любима обоз шел порожняком — колхозники сдавали хлеб государству. Все вернулись домой, кроме Ивана и его лошади. В избе лежала больная мать, четверо малышей ждали старшенького из города. А Ивана искала вся округа. Лошадь запуталась в лесной чащобе, а возчик, Савин Иван, лежал в санях зарубленный. Стояла глубокая зима. Михеев пошел по избам. Люди хмурили беспомощные лица, отводили глаза. Он молча слушал — и уходил ни с чем.
— Напились, — объясняли ему. — Подрались, ну и поцарапали парня.
«Поцарапали», — горько кривился Михеев, вспоминая припорошенное снежком тело комсомольца Савина.
Больная, почти безумная Матрена Савина кидалась к саням, ласкала лицо и холодные руки сына, раздирающая ее мука была беспощадным судом для Михеева.
— Возьмите и меня! — шептала Матрена. — И деточек малых возьмите, ироды! Степана замучили, Ванечку порубили, нас-то зачем на белом свете оставили?..
Михеев стоял у саней, и далекое, жгучее воспоминание возвращалось к нему. …Ползут обозы, нагруженные мертвецами, стучит телеграф, надрываясь от хрипа, и не хватает у людей слов, чтобы высказать боль. Не усмирить, не успокоить это видение. Тогда, в двадцатом, из села Осека в Любим, к уездному военкомату, прошел обоз окровавленных, порубленных, изуродованных тел — то были убитые и тяжелораненые советские активисты. На Осецкую волость совершил набег лютый лесной зверь, атаман банды «зеленых» Константин Озеров. Не раз сотрясала любимскую землю озеровская лихорадка. Люди выстаивали перед голодом, болезнями, разрухой, но как устоять перед бандой Озерова, как противостоять?.. Сотрудник милиции Львов первым заметил бандитов — оборотней с документами чекистов, первым дал сигнал тревоги. Да так и застыл с открытыми глазами. Распластав руки на кровавом снежном месиве, он будто кричал: «Отомстите!» Его огненный крик унес в своем сердце Михеев, когда вскоре ушел добровольцем в Красную Армию. В жарких боях с Колчаком стоял Михеев за свою землю, сметал с ее лика нечисть и мерзость, бывал в сложных переплетах и все время видел перед собой осецкую сечу, помнил о врагах — с черными душами, тайной местью в делах и помыслах.
— Степана замучили, Ванечку порубили… — продолжала повторять Матрена…
Отец Ивана, Степан Савин, погиб, сражаясь с бандами «зеленых». Месть, великая животная ненависть к новому строю гнала бандитов на преступление, террор, насилие. Так рассудил Михеев. И следователю Николаю Елизарову, прибывшему из Любима, предложил свою версию. Убийц вскоре нашли — зарубили Степана Савина родственники «зеленых». Прошел год, бандиты понесли наказание, а мстители не унимались. Поздно вечером Михеев возвращался в Закобякино, и при въезде в село из-за сарая черной тенью обрушился на него железный лом. Лошадь рванула, сани разворотило, удар пришелся мимо, Михеев уцелел.
И вновь: «Помоги, Егорыч!»
Он помогал. Трагическое подчас соседствовало с самыми что ни на есть бытовыми заботами.
«Кто дал право издеваться мужу над женой?» — заявление участковому уполномоченному тов. Михееву М. Г. Копия: редактору любимской газеты «Северный колхозник» тов. Мартынову Т. Заявление красной женделегатки Татьяны Кузьминичны Грибовой лежало в планшете Михеева.
«На глазах всех людей он орет ей: «Становись на колени и кланяйся мне в ноги!» Послушная, запуганная жена покорно выполнила варварское требование деспота-мужа и преподнесла ему три земных поклона. После этих поклонов Иванов снова начал избивать жену и бил до тех пор, пока жена перестала издавать звуки, чувствовать боль и страдания! Мы подошли, чтобы оттащить от изверга его жертву, а он покрыл нас бранью…»
Еще одно заявление.
«Шинкарки Пелевина и Скворцова открыто торгуют водкой. Помогает им член церковного совета Тимофеев. А председатель сельсовета Тихомиров шинкарей укрывает и им потворствует».
Опять Тихомиров, дался он им.
— Ты заходил бы ко мне почаще, Егорыч, — приглашал Тихомиров. — Катерина твоя за сорок километров сохнет, ты ведь, поди, по дому соскучился. А моя хозяйка угощать умеет. С деньгами у нас вот только загвоздка, не пойму, в чем дело. Ну, деньги дело наживное — сегодня нет, завтра будут.
Тихомиров работал по совместительству счетоводом в колхозе «Первое Мая». Председатель колхоза Федор Зайцев был им доволен. Однажды Тихомиров пришел к Михееву.
— Растрата у нас обозначилась, — и улыбнулся виновато. — Дело судебное. Как, погасишь эту лампаду?
Михеев насторожился. «Лампада» светила на три тысячи с лишним рублей. Приехали ревизоры. Окна в колхозной конторе мигали и по ночам. Считали — пересчитывали. Вроде все налаживалось — вкралась ошибка. Нашлись неучтенные денежные расписки.
Тихомиров работал азартно, успевал больше других. На совещаниях его ставили в пример. Хлебопоставки сдавали первыми. И Настя не появлялась у Михеева. Как-то в Любиме он встретил ее. Боты фетровые, новые, шаль пуховая. Овальный бежевый чемоданчик кладет в сани с трудом — покупки. Значит, семью устроила. Мальчишка сыт. Помог все-таки Тихомиров?..
Не раз приходилось Михееву бывать в Чернышове. Дом у Тихомирова большой, справный. Места для ночлега хватало. Не дом, а полная чаша, чувствовалась хозяйская рука, заботливый глаз.
Чаша… Когда обокрали церковь в Пречистом, Тихомиров выехал на место с участковым. Отправились в Пречистое сразу, как только мальчишка сообщил: нашел в кустах ризу, у ризы оторваны «камни» — срезаны драгоценные украшения. Там, в кустах, и подобрал Тихомиров чашу для причастия — тонко вызолоченную, украшенную гравировкой и чеканкой. По краю чаши вязью шла надпись: «Пиите от нея вси есть кровь моя изливаемая за вы за многи в оставление грехов», — прочитал Тихомиров и бережно охватил чашу ладонями. — Богатая вещь. Потеряли, сволочи… Да, в оставление грехов…
— Грехов, — усмехнулся Михеев. — Знаток! Ты лучше вокруг походи, нет ли еще чего, — и стал осматривать царапины у выломленного церковного засова, пытаясь определить форму отмычек.
— Охрану усилить надо, — твердо сказал Тихомиров. — Стариков ставим, а они спят. Скрутить их — плевое дело. Чувствую, дюжие молодцы работают. А в алтарях ценности неисчислимые. Народные ценности, на совести нашей они, не все еще понимают только.
Михеев молчал, и Тихомиров спросил строго: «Чего молчишь? Ловить надо преступников. Завтра же заставлю выделить надежных охранников, а стариков — на печку!.. Поехали ко мне, переночуешь. Отдохни, отоспись, лица на тебе нет».
В председательской избе, в Чернышове, спорили пьяные голоса. При свете керосинки Михеев узнал Ивана Рожкова из Еремейцева, известного на всю округу вора и хулигана, и кулацкого сына Цветкова. На столе — бутылки с самогоном, разносолы. Голоса басистые, злые: — Сатана! Участкового привел! — привалился к бревенчатой стене Рожков. — А ведь мне, председатель, еще пожить охота!
— Пьянствуете, дьяволы? — ругнулся Тихомиров. — А ну, выйдем в сенцы, поговорим.
— Тебя ведь и дожидались! — миролюбиво протянул Цветков, покорно уходя в сени. — Счастливо оставаться, милиция!..
Сколько раз слышал Михеев, что Тихомиров пьянствует с отпетыми, «вредными элементами», да никогда не приходилось их видеть вместе. Занервничал что-то Иван Алексеевич. О чем переговариваются там, в сенях? К Зайцеву дружков отсылает. И что общего нашли колхозные вожаки и сынки кулацкие? Почему Зайцев, председатель колхоза, так юлит перед своим счетоводом?
На столе, среди тарелок и стаканов, лежала небольшая ложка, вроде бы неприметная, но золотая — заметил Михеев — на крученом черенке. У них в доме таких отродясь не бывало. Но где он видел точно такую же? Вспомнил: лет шести, когда отболел корью, мать на избавление от новых недугов повела Мишутку в церковь, «вкушать» святые дары, тело и кровь Христово, хлеб и вино. Святой отец освобождал от грехов и болезней, обещал «вечное спасение», мать верила, что «святые дары» дадут сыну силу, ловкость, ум и хитрость. А он запомнил в руках священника ту самую ложечку — золотую, на крученой ножке, вот и все причащение.
…Когда на душе было тягостно, Михеев шел к своему верному другу — Александру Михайловичу Вавилову. Коммунист Вавилов возглавлял колхоз «8-е Марта» Закобякинского сельсовета, был знатоком сельских дел и человеком великой честности.
— Крикуны и выскочки, — говорил он, — в пустомелье лицо свое прячут. Они и нашим, и вашим служить могут.
У Михеева в «кусте», кроме Поддубновского, было еще четыре сельсовета, и он начинал сравнивать тех председателей с Тихомировым. У каждого из них были какие-то недостатки — от неопытности или неумения, но чтобы так стремились выхвалиться, любой ценой оказаться на виду, — этого не замечалось.
Вот Мария Ивановна Смирнова, акуловский председатель. Человек душевный, прямой, открытый. К ней люди идут и за советом, и за помощью. А Тихомиров чуть что — людей стращает: «К сроку не сдашь хлеб — отберем силой, не посеешь, как велено, — посажу…» А где слово доброе, партийное? Да и коммунист ли он? Не пробрался ли в партию, чтобы подрывать авторитет Советской власти, вредить изнутри? Такие ведь случаи бывают.
Всю долгую дорогу в Любим Михеев снова и снова сводил воедино все свои тревожные догадки. «После совещания сразу пойду к Буянову, расскажу», — решил он.
Совещание закончилось поздно. Михеев испытывал какую-то неловкость, когда вошел в кабинет начальника райотдела НКВД Буянова.
— Решил, значит, не по службе, а по душе? — приветливо спросил Буянов. — А-а, и по службе, и по душе!.. Ну что ж…
В кабинете Буянова было душно, июльские грозы не приносили освежающего ветерка, гнали новые и новые тучи.
— Доказательств у меня пока прямых нет, — закончил Михеев. — А чувствую безошибочно.
Он немного сбивался, Михеев, ему хотелось рассказать и про Настьку, про фетровые ее боты, про пуховую шаль, но он попросил Буянова об одном — навести справки, где служили Тихомиров и Зайцев в восемнадцатом — девятнадцатом годах, кому? Где принимали в партию, кто рекомендовал?..
И добавил, не удержался Михеев, про ложечку для причастия, которую увидал в доме Тихомирова.
— Ложечка? — переспросил Буянов. — Н-да, интересный эпизод…
Михеев подумал было, что Буянов посмеивается над ним, но вспомнил, что «интересный эпизод» — любимое буяновское выражение.
— Оговорить человека — легче легкого, — прищурился Буянов. — От искры может вспыхнуть большой пожар, а там заполыхает, разгорится, не погасишь. Боюсь я таких пожаров. Был у нас в деревне один дурачок, так он, глядя на пожар, всегда пел и приплясывал. Может, для врагов — первейшая надежда колхоз оголить, от активистов избавиться? И плясать на этом пожаре будут далеко не дураки!.. Ты бери чай, Михеев, не стесняйся… Разобраться в человеке непросто. Ведь и на тебя, Михаил Георгиевич, жаловались недавно. Гарцуешь, говорят, на лошади, как пан Закобякинский. Собаку завел черную, странную, будто бы для устрашения. А права нам превышать нельзя. Ну, а что зашел — спасибо. Дело, конечно, серьезное, решать его надобно не сплеча. Присмотримся, приглядимся, подумаем. Интуиция — вещь опасная.
Вечер Михеев провел в кругу семьи, редко выпадало ему бывать дома, здесь, в Любиме. Хлопотала Катерина, девочки Вера и Лида с рук не сходили, они любили забираться в седло к отцу-всаднику и тут все просили: «Покатай!» А он смеялся и повторял: «Завтра, завтра…» И Джек норовил шершавым языком лизнуть прямо в губы. Только в первом часу ночи Михеев лег спать, но уснуть не мог, донимали мысли, снова и снова вставал разговор с Буяновым.
В два часа ночи его поднял нарочный: «Звонили из Раслова. Ограблена церковь. Опять».
Поехали на место тотчас. Джек крутился в ногах и повизгивал, но Михеев оставил его дома: «Жалуются тут на тебя!» Выехали в Раслово втроем — Михеев, Леонид Румянцев и любимский оперуполномоченный Александр Андреев. Метод тот же, что и в Пречистом. Связан сторож, брошен в канаву. Отмычки — знакомый инструмент — кованы опытным кузнецом. Пустая церковь дохнула на них холодом. Никого. Похищены десятки серебряных сосудов, прекрасных ювелирных изделий, украшенных искусной чеканкой, гравировкой, сканью. Драгоценности с риз, окованные серебром оклады Евангелий, подсвечники. На паперти — груды медяков, воры вытащили железный сундук, разбили, увидели старинные медные монеты и расшвыряли в злобе — дешевка!.. Церковные книги в толстых кожаных переплетах разбросаны, страницы помяты, искали деньги между страниц.
На высокой телеге, говорили жители, грабители скрылись в сторону Любима. Румянцев с Андреевым поворотили лошадей на любимскую дорогу.
— Ну что ж, — сказал Михеев, — поеду на свой участок, в Закобякино. Там буду искать. Позвоню в случае чего.
Товарищи видели, как его догнал уполномоченный районного комитета заготовок Петр Иванович Зудин, и оба — верхами — Михеев и его попутчик медленно исчезли в предутреннем мареве моросящего дождя.
Жеребеночек взбрыкнул, обежал вокруг заколоченной церкви и стремглав полетел вслед за Майкой.
Через сутки в Закобякино пришла понурая и измученная Майка с жеребенком. С ней — неизвестная лошадь. Обе лошади — без седел, без седоков. Где же Михеев? Подняли людей. Прочесывали лес, поля, берега рек и речонок, правую сторону — к Пречистому, левую — к Борисовскому. Председатель Поддубновского сельсовета Иван Тихомиров создал отряд конников и лично руководил поисками пропавшего милиционера. В Закобякино выехал следователь Николай Васильевич Елизаров. В эти дни будто опрокинулось небо, дожди шли беспрестанно. Следов не было.
Дней через пять в другой сельсовет — Акуловский, пришла женщина из деревни Андрониково. Шла с мельницы тропкой, нашла плетеный шнур. Леонид Румянцев узнал — шнур от нагана Михеева. От его тульского, семизарядного. Район поиска сузился. У деревни Санино прошли болото, открылось поле, высокая стена ржи, дальше синел густой ельник. На изгороди, которая окружала рожь, Леонид приметил: одна жердь поломана. Поломана недавно. Пригляделся к траве, на которой еще не высохла роса, — тянется ряд помятых стебельков. На земле — следы подков. Подковы особые по всему району. Везде гвоздями подбивают, а милицейские подковы с винтами, покрепче. То был след михеевской лошади, шедшей уже без седока. В ельнике по деревьям густо висела белые клочья. Румянцев подошел ближе и увидел разбросанные, прибитые дождем обрывки документов.
Тут же фотографии. Михеев на коне, в седле, вместе с ним две девочки в беленьких платьицах — Вера и Лида. Вышитое Катериной полотенце. Бутылки из-под водки и ликера, огрызки селедки, окурки. Дальше, в густой траве, тщательно укрытые от глаз седла. И рядом, упираясь плечами друг в друга, лежали убитые Михеев и Зудин. Скрученные веревками-канатами намертво, они, казалось, все еще пытались разорвать страшные путы. На окровавленных руках, на лице, на шее, на гимнастерке Михеева — следы ножевых и пулевых ран.
…В почетном карауле стояли участники революции и гражданской войны, партийные и советские активисты. В городской клуб Любима проститься с жертвами бандитского нападения сплошной чередой шли и шли люди. Траурная процессия с красными знаменами протянулась по берегу реки Учи. Над открытой могилой товарищи клялись усилить бдительность. От жителей Закобякинского «куста» выступил председатель Поддубновского сельсовета Тихомиров, требуя жестоко покарать тех, кто вырвал из жизни беззаветных и преданных борцов Советской власти.
Следователь Николай Елизаров жил на квартире у старухи Марьи Вороновой.
— Не нашли убивцев-то? — спрашивала она каждый вечер.
— Не нашли, — соглашался Елизаров. — Помогаете плохо, вот и не нашли.
— Ищешь не там, — уклончиво заметила Марья. — Сходил бы, милок, к нашему кузнецу. Мужик-то он честный, да, может, припугнул кто. Он мастер всякую всячину делать.
— Кому ты, дед, трехгранный нож делал? — войдя в кузницу, спросил Елизаров. — Припомни-ка, ломики да трезубцы…
— Припоминать нечего, — сказал Кузьма. — Трактор пригнали к воротам кузни, сказали, инструмент нужен. Власть же у них. Я разве отказываюсь?..
— А может, тем инструментом…
И Елизаров направился к Тихомирову. Дом Ивана Алексеича был на замке. Ну что ж, тогда к Зайцеву. Хозяйка доила корову, в доме была девочка, дочка лет пяти. — Кукла вот, кроватка, чашки, — стала показывать она Елизарову игрушки. — Корытце, куклу мыть…
«Корытце» было латунное, с хорошим орнаментом, ковш из церковной трапезной.
— А другие игрушки, — похвасталась девочка, — еще лучше, тятька в чулане запер.
За печкой Елизаров нашел скомканную рубаху с застиранными пятнами крови.
Из Любима выехала оперативная тройка. Узел стал распутываться. Зайцева арестовали. Осложнилось дело — убежал, скрылся Цветков.
— Это же Цветков орудовал — матерый уголовник, — свидетельствовал Тихомиров. — Он не то что Зайцеву, а и мне подсовывал всякую рухлядь. Чтобы замарать. И грозил: чуть что — прирежу. Из страха терпел.
Не помогли увертки и Тихомирову. При обыске в его доме обнаружили целый склад церковного имущества.
Следствие, судебное разбирательство и рассказали о последних минутах Михаила Георгиевича Михеева.
Ждали его в лесу, где дорога петлей повертывала в сторону деревни Санино. Дождик перестал, выглянуло солнце, а маленький тощий человек в кожанке, что преградил путь Михееву, будто дрожал, рот повело на сторону.
— Слезай-ка, покурим, поговорим… — и Тихомиров протянул Михееву пачку папирос. Федор Зайцев, в брезентовом фартуке, в рубахе с засученными рукавами взял лошадь под уздцы.
— Табачок у меня свой имеется, — Михеев откинул полу плаща, занес руку к боковому карману, медленно — к кобуре. Два выстрела — и рука Михеева повисла плетью. Он увидел, как опрокинулся навзничь Петр Иванович, и кровь темной струей поползла по его лицу и шее.
— Нехорошо поступаешь, землячок, — ласково улыбнулся Тихомиров и тут же поморщился: — Вот, даже сердце схватило. Хотел угостить тебя, понимаешь, табачком, а ты свой гостинец, вижу, припас… — и он поднял с земли наган Михеева.
Майка рванулась к жеребенку. Михеев вздыбил коня, резко повернул его и спрыгнул в желтеющую густоту ржи. Навстречу поднялись двое. Третий забегал справа. Так и есть, засада. Старые приятели — Рожков и Цветков, а третий — пропойца и скандалист Пчелин, здешний пастух. И вся свора сейчас шла на него, безоружного.
Одно только знал Михеев — недолго им ходить по земле осталось. Главное он все-таки успел — сообщить в райотдел… Раскроется тайна, разберутся…
Заряд картечи прошил тело и свалил его. Потом — удары ножа, второй, третий, и небо закрыла мгла. Он увидел Катерину и дочек своих — «завтра покатаю, завтра… Ищи, Джек, ищи!»
— Сейчас связывать или когда кончится? — спросил, продолжая мелко дрожать, Тихомиров. — Вяжи, Пчелин, вяжи крепче, чтоб не ушел, он — сильный, живучий. Оживет — всем нам крышка. Да ударь еще раз! Во-он, глаза открывает! — и отпрянул в сторону.
Михеев открыл глаза и увидел васильки во ржи, тонкие ноги жеребенка, тот ошалело носился по полю, не слыша жалобного ржания Майки. Завтра, завтра…
Из полевой сумки вытряхивали бумаги. «Акт ревизии — 3851 рубль». Рви! Газета «Северный колхозник», подчеркнуто — «кулаки распоясались…» Рви!
— Глянь-ка, Лексеич, — ахнул Зайцев, — Михеев-то тебя нарисовал! И ведь похож — сказать невозможно!
Тихомиров вырвал листок из блокнота. «Зеленые», — чуял, гад, где паленым пахнет, я давно понял. Рви! В ярости и злобе они разбрасывали бумаги, утащили убитых в лес, в бурелом, а сами устроили у дороги пир. Время от времени Тихомиров подходил к убитому:
— Вроде шевелится, дышит… И все, все видит, все слышит… — и кричал Рожкову и Пчелину:
— Кончай участкового!
И мертвый, Михеев был страшен им. Уже убитого, они опоясали его толстыми веревками в несколько рядов и вывернули руки назад, сорвав с гимнастерки милицейский нагрудный знак.
По земле им оставалось ходить и впрямь недолго. Областной и районный отделы НКВД занялись этим делом вплотную. «Кулацкая месть», — заявила об убийстве газета «Северный колхозник», рассказывая о политической подоплеке этого дела.
«3 июля 1935 года, — сообщала газета, — зверски были убиты Михеев М. Г. и Зудин П. И. Это преступление, носящее характер террористического акта, совершила группа лиц: Тихомиров И. А. — председатель Поддубновского сельсовета, Зайцев Ф. О. — председатель колхоза имени 1 Мая и Рожков И. И. — сын раскулаченного из деревни Еремейцево, хулиган и вор. Занимая должность председателя сельсовета и одновременно колхозного казначея, Тихомиров систематически крал народные деньги, пользовался подлогами. Присвоенные деньги шли на пьянки, в которых участвовал Зайцев, его давний приятель, в прошлом участник восстания «бело-зеленых» в 1918—1919 годах… В ночь, предшествующую убийству, все трое, вместе с ними пьяница Пчелин и сын кулака Цветков ограбили церковь в селе Раслово. Понимая, что преступление будет раскрыто, что участковый инспектор имеет к этому доказательства, бандиты замыслили его убить… Изуродованные трупы были найдены на шестой день.
Ивановский военный трибунал приговорил Тихомирова, Зайцева, Рожкова к расстрелу. Верховный суд приговор утвердил, и он приведен в исполнение. Дело об остальных участниках банды выделено в особое производство».
Прошли годы. Жизнь на берегах Обноры и Учи переменилась. А в Любиме и по сей день помнят Михаила Михеева, беззаветного борца за Советскую власть, за социалистический порядок.
Живы друзья Михеева по работе и говорят о нем как о живущем среди нас, современнике. Леонид Павлович Румянцев отдал службе в милиции десятки лет: «Расправа над нашим боевым товарищем призвала нас к еще большей бдительности».
Михаил Дмитриевич Осипов, ветеран милицейской службы: «Росли мы с Мишей в Любиме, в семьях трудовых и строгих, считали честью постоять за слабых».
Мария Ивановна Смирнова, председатель Акуловского сельсовета, который входил в участок Михеева: «Нелегко было женщине возглавлять тогда сельсовет. И когда приезжал к нам Михеев, я ему выкладывала всю душу. С ним хотелось делиться самым сокровенным. И подсказать мог, и пожурить, где перегибала».
Серафима Алексеевна Чадаева, секретарь-машинистка райотдела НКВД: «Не забуду страшного дня. Привезли их с Зудиным, убитых и истерзанных. Врач заключение диктовал, я протокол составляла, а перед глазами их раны были».
Румянцев Михаил Георгиевич, тезка Михеева, его племянник, участник Великой Отечественной войны: «Мне двенадцать было тогда. Дядька Миша поручил мне Джека. Береги, говорит, тосковать будет, приласкай. А Джек не просто тосковал, рвался, вырыл огромную яму у сарая, все хотел убежать, догнать. Когда убили дядю Мишу, я обнял Джека и заплакал. Все мы плакали. Нет больше дядьки Миши…»
Екатерина Алексеевна Михеева, жена и друг его: «Всю жизнь пронесла Мишу в сердце. Детей, Веру и Лидию, учила добру. Теперь у меня взрослые внуки. У них светлая, радостная жизнь. О такой жизни мечтал Михаил Георгиевич. И жизнь отдал за эту мечту».