Я люблю советские мультфильмы. Люблю до дрожи, до цитат, до того самого щемящего чувства, когда слышишь первые ноты «Голубого вагона». «Простоквашино», «Винни-Пух», «Бременские музыканты», «Жил-был пёс» — это всё моё. Но есть один мультфильм, который выбивается из этого ряда. Который я десятилетиями пытался полюбить, понять, прочувствовать. И каждый раз терпел неудачу. Речь о «Ёжике в тумане». О том самом, признанном лучшим мультфильмом всех времён и народов. О том, за нелюбовь к которому в СССР было стыдно, а в новой России — как-то неловко. Эта история — о моём тридцатилетнем пути от притворства к свободе. О школьных сочинениях, кинотеатральных обсуждениях, телевизионных разборах и, наконец, о разговоре с дочерью, который всё расставил по местам.
Здравствуйте мои дорогие и любимые читатели, подписчики и гости канала. Смотрите советские мультфильмы там много полезного не только для детей.
Продолжаю цикл статей о советской мультипликации — этом удивительном феномене, где в тисках идеологии и цензуры рождались настоящие шедевры, которые мы помним и любим до сих пор. Каждый мультфильм из нашего детства — это не просто история, нарисованная на плёнке, а целый мир со своими героями, голосами, шутками и неповторимой атмосферой, которую создавали талантливые художники, режиссёры и актёры, часто вкладывавшие в работу душу вопреки обстоятельствам. В новом материале мы откроем ещё одну страницу этого удивительного мира, чтобы понять, как создавалась магия, покорившая не одно поколение зрителей.
Как рождался шедевр, который я не понимаю
Наверное, с этого признания стоит начать, чтобы сразу расставить точки над i: я люблю советскую мультипликацию. Люблю той самой щемящей любовью, которая просыпается, когда слышишь первые ноты песенки Крокодила Гены или голос Олега Табакова, рассуждающего о бутербродах. Я могу часами рассказывать о том, как рисовали «Снежную королеву» или почему у Чебурашки такие странные уши. Но есть один мультфильм, который выбивается из этого стройного ряда моих привязанностей. Это «Ёжик в тумане».
Прежде чем объяснить, почему этот десятиминутный шедевр оставляет меня равнодушным, нужно понять, как он появился на свет. Ведь история его создания — это уже отдельное искусство, достойное восхищения.
Всё началось в 1974 году, когда на студию «Союзмультфильм» пришёл писатель Сергей Козлов. Он принёс объёмную пачку страниц — около сорока своих сказок. В те времена детские писатели часто носили рукописи на студию, надеясь, что их истории обретут вторую жизнь на экране. Впрочем, и сейчас ничего не изменилось. Козлову повезло: его тексты попали в руки режиссёра Юрия Норштейна, человека, которого позже назовут гением анимации и который войдёт в историю как создатель лучшего мультфильма всех времён и народов.
Норштейн прочитал всё. И выбрал только одну сказку — про ёжика. Почему именно её? Сам режиссёр объяснял это так: в истории о маленьком колючем зверьке, который отправляется в гости к другу и теряется в тумане, он увидел нечто большее, чем просто детский сюжет. Он увидел философию.
В тот момент, когда режиссёр взялся за работу, литературная основа начала стремительно обрастать новыми смыслами. Исходная сказка Козлова была совсем короткой — всего один лист. Половину текста пришлось вычеркнуть, потому что сценарий, который задумал Норштейн, требовал совсем иного подхода. Как вспоминал режиссёр: «Я предложил Козлову идею о том, что Ёжик ходил все время к Медвежонку в гости и однажды заблудился в тумане. Когда он вышел из тумана, он был уже другим. «Другим человеком», как я говорю».
Так родилась концепция, которая позже заставит искусствоведов всего мира ломать голову над смыслами и аллюзиями.
За визуальное воплощение этой истории отвечала Франческа Ярбусова — художница, которая была не только талантливым мастером, но и супругой Норштейна. Именно её карандашу и кисти мы обязаны тем самым Ёжиком — узнаваемым, трогательным, с узелком в лапках и огромными глазами, в которых, кажется, отражается вся вселенная. Мультфильмов о животных в советской анимации было много, персонажей тоже. Нужен был Ёжик особенный. И Ярбусовой это удалось.
Отдельного упоминания заслуживает операторская работа Александра Жуковского. Позже Норштейн не раз говорил: «Если бы не Александр Жуковский, фильм был бы совершенно другим. С его стороны это была не просто творческая помощь — тут речь идет о творческом соавторстве». Жуковский сумел сделать невероятное — он оживил плоских марионеток, заставил их двигаться так, что зритель забывает о кукольной природе персонажей.
Съёмка велась методом перекладки — персонажи и элементы фона вырезались из бумаги и перемещались на многослойных стеклянных листах под объективом камеры. Эта техника, напоминающая театр теней, позволяла создавать иллюзию объёмного пространства. На стеллажах в студии размещалось до тысячи мельчайших деталей, которые нужно было передвигать вручную, кадр за кадром.
Но главной загадкой для всех, кто пытался разгадать секрет «Ёжика», был, конечно, туман. Как Норштейну удалось создать эту вязкую, живую, дышащую субстанцию, в которую погружается герой? Режиссёр с гордостью рассказывал об этом секрете. Однажды, читая лекцию в Америке перед сотней мультипликаторов и специалистов по компьютерной графике, он продемонстрировал этот фокус. Норштейн положил фигурку Ёжика на белый фон, а на неё — тончайшую кальку, почти прозрачную. Когда калька лежала прямо на изображении, её не было заметно. Но стоило приподнять лист — и фигурка начинала расплываться в тумане. Американские профессионалы были в шоке. Норштейн несколько раз опускал и поднимал кальку на бис.
Музыку к мультфильму писал композитор Михаил Меерович. Процесс был небыстрым — шесть минут звука создавались почти покадрово, по наброскам режиссёра. На сочинение и запись ушло два месяца. Итогом стала та самая тревожная, завораживающая мелодия, без которой «Ёжика» невозможно представить.
Голоса персонажам подарили замечательные актёры: Мария Виноградова озвучила Ёжика, Вячеслав Невинный — Медвежонка, а Алексей Баталов стал рассказчиком. Их голоса, соединённые с изображением и музыкой, создали ту самую магию, которая позже покорит мир.
Премьера мультфильма состоялась в 1975 году. В 1976-м он получил первые призы на Всесоюзном фестивале мультипликационных фильмов во Фрунзе и на фестивале в Тегеране. Но тогда, в середине семидесятых, мало кто мог предположить, что этой десятиминутной ленте суждено стать легендой.
В 2003 году на Международном анимационном фестивале «Лапута» в Токио 140 кинокритиков и мультипликаторов со всего мира признали «Ёжика в тумане» лучшим мультфильмом всех времён и народов. Интересно, что второе место занял тоже Норштейн — со «Сказкой сказок». Режиссёр оказался в уникальной ситуации: он обошел сам себя.
Но за этим триумфом стояли годы кропотливого труда, споры с худсоветами и, как ни странно, неоднозначное восприятие на родине. На Центральном телевидении СССР мультфильм пробивался с трудом — никто не верил, что детям будет интересно, а о взрослых как-то забывали. Операторы даже шутили мрачно: «Лучше портвейн в стакане, чем ёжик в тумане».
Парадокс, но «Ёжик в тумане», рождённый в эпоху застоя, когда идеологические клише доминировали в культуре, стал тихим актом духовного сопротивления. Без громких слов и героических подвигов — лишь мягкий свет, тревожное дыхание леса и маленькое существо, потерявшееся между мирами.
Норштейн признавался, что, работая над фильмом вместе с Франческой Ярбусовой, они часто обращались к иконе Андрея Рублёва «Спас Вседержитель». «Силуэт рублёвского Спаса в этом мультике просто живёт», — говорил режиссёр. Возможно, именно этот образ придал мультфильму ту самую «всемирность» и глубину, которую ощущают зрители в каждом кадре.
Я рассказываю всё это с искренним уважением к создателям. Я понимаю, что «Ёжик в тумане» — это не просто мультфильм. Это феномен. Это история, которая обросла десятками интерпретаций — от экзистенциальной притчи до путешествия в загробный мир. Искусствоведы находят в нём отсылки к Данте, к Тарковскому, к античным мифам о реке Стикс и перевозчике Хароне. В образе белой лошади видят и символ смерти, и образ света. В филине — потустороннего провожатого. В дубе — мировое древо, соединяющее три уровня мироздания.
Я знаю всё это. Я прочитал десятки статей и посмотрел сотни разборов. И именно поэтому моё неприятие этого мультфильма кажется мне самому странным и даже кощунственным. Как можно не любить шедевр, признанный лучшим в мире? Как можно оставаться равнодушным к истории, которая заставляет плакать миллионы зрителей?
Как я устал от «гениальности»
Время было странное — восьмидесятые. Застой во всём, кроме разговоров на кухнях и... обсуждений «Ёжика в тумане». Этого добра хватало. Куда ни пойди — везде тебе «Ёжик». В школе, в кинотеатре перед сеансом, в телевизоре — всюду этот колючий философ со своим протухшим туманом.
Наша учительница литературы, Анна Степановна, дама с филологическим образованием и вечной сигаретой в зубах (в учительской, разумеется, не при детях), влюбилась в этот мультфильм с первого взгляда. И решила, что мы, семиклассники, обязаны разделить её восторг.
Был урок. Погасили свет. Крутили на видавшем виды кинопроекторе. Плёнка скрипела, изображение прыгало. Мы сидели, старательно делая умные лица.
После просмотра Анна Степановна спросила: «Ну, дети, о чём этот мультфильм?»
Тишина. Мы переглядываемся. Пашинский, отличник, тянет руку: «О дружбе, Анна Степановна!»
Она поморщилась, как от зубной боли.
Солдатова, круглая отличница, выдаёт: «О познании мира через преодоление страха!»
Анна Степановна расцвела. Поставила пятёрку.
А я сидел и думал: почему они все видят что-то, чего не вижу я? Для меня это был просто мультик про ёжика, который нёс варенье, заблудился, испугался, а потом пришёл к другу. Всё. Где тут «познание мира»? Где «преодоление страха»? Он просто шёл и боялся. Я бы тоже боялся в тумане.
Потом было сочинение на тему «Мои впечатления от мультфильма». Я написал честно: «Мультфильм красивый, но непонятный. Ёжик долго идёт, ничего не происходит, потом приходит. Наверное, я что-то упустил».
Получил тройку. С пометкой: «Поверхностное восприятие. Рекомендовано пересмотреть и вдуматься».
Я пересматривал. Дома, с бабушкой. Она уснула на пятой минуте. Я досмотрел до конца. Вдумался. Ничего не изменилось.
В кинотеатр «Родина» мы ходили за правдой. За боевиками там, за комедиями. За индийским кино, в конце концов. Но перед каждым сеансом — как проклятие — нам впаривали «Ёжика в тумане».
Я помню этот момент. Зал полон. Все пришли на «Пиратов XX века». Ждут экшена, драк, приключений. Гасят свет. И на экране — ёжик с узелком.
В зале начинается лёгкое шевеление. Кто-то кашляет. Кто-то шуршит обёрткой от ирисок. Кто-то громко шепчет: «Опять этот ёжик, ёлки-палки!»
А на экране — туман. Лошадь. Опять туман. Филин. Снова туман.
Рядом со мной сидел дядька в кепке, судя по всему, с завода. Минут через пять он не выдержал: «Ну когда уже этот колючий дойдёт? Чего он там ищет?» Жена шикнула на него: «Тише, это же искусство!»
Дядька замолчал, но я видел, как он крутит в руках кепку и страдает. Страдает от того, что пришёл за зрелищем, а получил философскую притчу.
После сеанса, в фойе, было интересно слушать разговоры. Мнения разделились примерно поровну.
Одни: «Это гениально! Как он передал состояние потерянности! Это же метафора нашей жизни!»
Другие: «Чушь какая-то! Десять минут тумана и ни одного выстрела! Зачем это детям показывать?»
Третьи, самые честные: «Красиво, конечно. Но непонятно. Наверное, я чего-то не понимаю в искусстве».
Я относил себя к третьим. И стеснялся этого.
Телевизор в восьмидесятые был священной коровой. Особенно программа «Кинопанорама». Там показывали серьёзных искусствоведов, которые говорили серьёзные вещи про кино.
И вот однажды — сюжет про «Ёжика в тумане». Ведущий, Эльдар Рязанов кажется, или кто-то из его команды, беседует с Юрием Норштейном.
Норштейн говорит про то, как они делали туман из кальки. Про то, что хотели передать ощущение потерянности человека в мире. Про то, что лошадь — это символ чего-то светлого и недостижимого.
Я смотрю, киваю, пытаюсь вникнуть. Но в голове крутится одна мысль: «А почему просто не рассказать историю про ёжика, который пошёл в гости? Зачем всё это нагружать смыслами?»
Я выключил телевизор и пошёл на кухню. Там отец читал газету и пил чай. Я спросил у него: «Пап, а тебе нравится «Ёжик в тумане»?»
Он отложил газету, посмотрел на меня поверх очков и сказал: «Сынок, я сорок лет на заводе отработал. Я за эти годы столько тумана видел, что мне его и в жизни хватает. Давай лучше про хоккей поговорим».
Это был самый честный ответ из всех, что я слышал.
К концу восьмидесятых у меня выработался стойкий рефлекс: при словах «Ёжик в тумане» я внутренне напрягался. Потому что знал: сейчас начнётся. Кто-то будет восторгаться. Кто-то будет объяснять. Кто-то будет спорить. И всем будет до зарезу нужно моё мнение.
А моё мнение было простым и оттого, видимо, неправильным: мне было скучно.
Не потому, что я не понимал «глубины». Я понимал. Умом понимал, что там заложены смыслы, что это притча, что это философия. Но сердце молчало. Душа не откликалась. Было ли мне стыдно? Да. Было. Потому что в СССР не любить то, что «надо» любить, было как-то не принято. Особенно в интеллигентных кругах. Особенно если это признано шедевром.
Я молчал. Слушал восторженные речи. Кивал. И думал: «Ну почему я не такой, как все? Почему не вижу того, что видят они?»
Ответ пришёл позже. Гораздо позже. Уже в девяностые, когда рухнул Советский Союз и вместе с ним рухнула обязаловка любить «правильное» искусство. Тогда я понял: можно не любить. Можно не вписываться. Можно быть еретиком в мире, где все поклоняются одному идолу.
Свобода не понимать
Девяностые отгремели. Нулевые пролетели. Наступили десятые, а с ними — новое испытание: у меня подрастала дочь. И, как любой ответственный родитель, я решил приобщать её к сокровищам советской мультипликации. К тому, что сам любил с детства: «Простоквашино», «Винни-Пух», «Бременские музыканты», «Жил-был пёс». Это было легко и радостно. Мы смотрели, смеялись, цитировали. Но был в коллекции и «Ёжик в тумане», его я не спешил показывать дочери.
Я долго откладывал этот момент. Всё искал подходящий возраст. «Рано ещё, не поймёт», — говорил я себе, когда дочери было пять. «Пусть подрастёт, тогда и посмотрим», — думал я в семь. В девять я уже понял, что дальше тянуть нельзя. Рано или поздно этот разговор должен был состояться.
И вот однажды, зимним вечером, когда за окнами кружил самый обычный, не нарисованный туман, я включил видео. На экране появился ёжик с узелком. Пошёл туман. Появилась лошадь. Снова туман. Филин. Река. И так — десять минут.
Дочь смотрела молча. Я смотрел на неё, пытаясь угадать реакцию. Внутри меня боролись два чувства: надежда, что она увидит то, чего не видел я, и страх, что она разделит моё недоумение.
Мультфильм кончился. Повисла пауза.
— Ну как тебе? — спросил я с деланным спокойствием.
— Пап, — дочь посмотрела на меня с тем особенным выражением, которое бывает только у детей, когда они пытаются быть вежливыми, но правда рвётся наружу. — А что это было?
Я выдохнул. С облегчением. С горечью. С чем-то ещё, чему нет названия.
— В каком смысле?
— Ну, ёжик шёл, потом заблудился, потом пришёл. А зачем? Чего он хотел? Почему он всё время смотрел на лошадь? И этот филин... он страшный, да? А почему про него ничего не рассказали? А где песни? Весёлые такие…
Вопросы сыпались один за другим. И в каждом из них я узнавал себя тридцатилетней давности. Своё недоумение. Своё желание понять, но невозможность почувствовать.
— Знаешь, — сказал я честно, впервые в жизни говоря это вслух другому человеку, — я тоже не понимаю.
— Как это? — удивилась дочь. — Ты же взрослый. Ты всё должен понимать.
И тут меня прорвало. Я рассказал ей всё. Про школу, где меня заставляли писать сочинения о глубине, которой я не чувствовал. Про кинотеатр, где дядька в кепке страдал от невозможности понять «искусство». Про телепередачи, где умные люди говорили умные слова, а я сидел и кивал, боясь признаться, что ничего из этого не отзывается во мне. Про годы стыда за собственную «нечуткость».
Дочь слушала внимательно. А потом спросила:
— Пап, а зачем ты столько лет притворялся?
Хороший вопрос. Отличный вопрос. На который у меня не было ответа.
В тот вечер мы пересмотрели «Ёжика» ещё раз. Но уже без груза «обязанности понять». Мы просто смотрели. И говорили о том, что видим.
— Мне лошадь нравится, — сказала дочь. — Она красивая. Но непонятно, зачем она там стоит и смотрит в воду.
— А мне нравится, как нарисовано, — признался я. — Реально красиво. Особенно этот момент, когда светлячки...
— Ага, — подхватила дочь. — Как фонарики. Но почему они так быстро исчезли?
Мы не находили ответов. И, что самое удивительное, перестали их искать.
— Слушай, — вдруг сказала дочь, — а может, это просто мультик про то, как ёжик испугался и потом обрадовался, что дошёл? Без всякой философии?
Я задумался. А ведь действительно. Почему обязательно должна быть философия? Почему обязательно «экзистенциальный ужас бытия» и «архетипы коллективного бессознательного»? Может быть, Сергей Козлов просто написал историю про ёжика, который пошёл в гости и по дороге немного струхнул? А Норштейн просто красиво это заснял?
— А если так, — продолжила дочь, — то мультик нормальный. Страшноватый немного, но нормальный. Не гениальный, а просто... красивый и немножко грустный.
И тут до меня дошло. Всю свою жизнь я пытался соответствовать чужому восприятию. Смотреть чужими глазами. Чувствовать чужими чувствами. Я читал умные статьи, слушал искусствоведов, впитывал интерпретации. И всё это время я не позволял себе просто смотреть. Просто видеть то, что вижу. Просто чувствовать то, что чувствую.
А вы, дорогие мои читатели, подписчики и гости канала, как относитесь к мультфильму «Ёжик в тумане»? Что вы в нём видите?
До свидания! Смотрите хорошие мультфильмы!