В середине февраля по морозчику я отправилась в центр Москвы, на Арбат на собеседование в некую антикварную галерею, поняла, что меня туда, скорее всего, не возьмут, расстроилась. Обидно мне стало за моё вечное «ни там ни тут». Дело в том, что я всю жизнь работаю «где придётся». И последнее время заметила: мне стало очень тяжело взаимодействовать с поверхностными, не шибко грамотными людьми, прям больно. Хочется окунуться в среду более интеллигентную, где у окружающих будет присутствовать культурный багаж, где будут те, до кого я буду стремиться дотянуться, а не снобливо вздыхать о том, что опять я спизнyлa что-то шибко метафористое аль деепричастно-оборотистое, и меня мало того, что не поняли, так ещё и почитают за слегка поехавшую. И порой кажется, что кроме обывательской пошлости ничего и нет, только она, везде одна она, ну и ещё понты и вариации на тему «успешного успеха» всяческие.
А ведь это не совсем так. Просто когда мы на протяжении длительного времени видим много плохого, нам уже ни во что хорошее не верится. Вот и я пообвыкла и живу просто с фактами: по-настоящему поговорить я могу только с мужем, с остальными лучше изъясняться коротко, тупо и шаблонно, дабы не напугать, ну и самой не расстраиваться что бисерку метнула туда, где оный совершенно неуместен. У меня даже невроз развился: то косноязычу как пятилетка, то порываюсь оправдываться за всё и вся. Это уродует речь и потом тошно. А сколько душевных сил забирает... Можно, наверное, забухать, если есть к этому склонность. У меня нет, я просто сердито заедаю свою кручину шоколадками да орешками. Мысли о том, что надо что-то менять, меня подталкивают на поиски лучшей доли. И вот я припираюсь на собеседование в галерею, где трудятся серьёзные, увлечённые искусствоведы-профессионалы. У меня ж ведь опыт есть. Да, я действительно работала с антиквариатом, но работала на, не побоюсь этого слова, «быдло с бабосами». Там моего культурного багажа было даже многовато. А тут... не дотягиваю. Тут я перепутала гравюру Дали с... Кукрыниксами! Скажу в своё оправдание лишь то, что там рисунок и вправду из тех, где не сразу распознаётся почерк знаменитого живописца. Карикатурка и карикатурка.
Внутри меня буря самых разных чувств, обиды, что мне наверное не перезвонят — нету, есть претензии только к себе и к судьбе, которая закинула меня в такие жизненные обстоятельства, где я металась туда-сюда, заставляла себя, (буквально нaсuловaла) делать то, к чему не предрасположена и не замечала того, к чему конкретно лежит душа, то, что у меня вероятно бы неплохо получалось, и я не ощущала бы себя в той среде лишней, чужой, как ощущаю себя сейчас почти везде... А мне это так надоело, так надоело.
Очень много негативных происшествий у меня с этим всем связано, мне иногда даже кажется что я... сильная, очень сильная. Что другой бы в окно вышел от такого.
Возле Арбатской есть храм-часовня Бориса и Глеба. Туда. Просто зайти, постоять. Станет легче. Суетный, успешный, целеустремленный и личностно-эффективный мир меня с этим всем не поймёт и не примет. Только в храме... Да и то не в слух. Отдышаться, погреться. Никого не проклянуть, на захлебнуться в чувстве вины и самоосуждении. Так-то. Нормальные люди каются в том, что других обижают, а я прошу у Бога прощения за ненависть к себе, за то, что не могу выжать из себя: правильность, встроенность, системность, эффективность, многоденежность. За то, что хочу задушить себя, чтобы сделать из себя эффективную всемполезную и всемнемешающую мёртвую несебя. Большинство не поймёт. Большинство такими родились. Мёртвыми. Чуть живыми, встроенными. А ты себя не успела добить ни в младенчестве, ни потом. Но каюсь, хотела. Стать дизайнером, потом успешным дизайнером, потом купить квартиру и машину, чтобы однажды, загородившись всем этим от мира, соорудить некое безопасное пространство, где воскрешу ту, кого всё это время планомерно добивала, дабы это пространство выстроить.
В окошки храма-часовни падал бодрый зимний свет. Так, значит, ещё не поздно — думаю я. Во всех смыслах этого слова. Хотя нет, я имею ввиду вполне конкретный порыв — посетить юбилейную выставку в честь двухсотлетия университета Строганова. Куда могла бы поступить после пяти лет художественного училища, если бы было где и на что жить, пока учусь. Если бы не думала, что рисую-пишу ужасно, что я — дилетант. Подружка Катька, которая была у преподавательского состава на хорошем счету и на одни пятерки на живописи училась, всегда, когда заглядывала в мои работы, говорила что я всё обвожу и вырисовываю, как типичные дилетанты. Ну куда мне. Вот устроюсь дизайнером-верстальщиком, буду клепать за компом несложную потоковую рекламку, много и упорно, и даже через силу, и однажды рассчитаюсь с социумом, выйду из системы, выстрою свой заборчик из кирпичиков материальных благ, и вот тогда, укрывшись за ним, смогу себе позволить настоящее творчество. Когда никто не видит, ничего не ожидает, не требует, не противостоит, не оценивает.
Вы думаете, дальше будет про выставку? Нет, закрывайте, ставьте дизлайк, расходитесь. Дальше тоже будет про меня. Ну то есть, про выставку, но через меня. Вот такую вот, неидеальную. Исполненную жалости к себе и гнева на окружающих. Потому что это и вправду обидно. Вот у нас в подъезде на лестничной площадке сраные курильщики мусоропровод разворотили, выдвижной ящик этот, куда пакеты пихают, чтоб они потом дальше в трубу летели. Хотелось им, чтобы он всегда был высунут, чтобы стоя и покуривая в заплёванном подъезде, пепел туда стряхивать. И теперь он не закрывается. Воняет на весь подъезд помоями. Почему их деструктивные устремленья никто с детства не гасил с ноги, почему гасили хрупкого, творческого и, может быть, излишне тревожного ребёнка. Почему у бабы, кидающейся с воплями на женщин, подкармливающих бездомных кошек, джип, мотоцикл, квартира в Москве, а у меня — только мой экзистенциальный ужас перед человеческой дичью?.. Что-то хорошее прорастает в этом мире и вопреки, но... Думать, что всё хорошее обязательно найдет свой клочочек благодатной почвы и не загнётся, а ежели не нашло, так может оно и не хорошее — это ошибка выжившего...
Вот про всё про это я, кажись, тогда и размышляла. И чувствовала тоску и задор. Не впервой, но остро.
Не перезвонят — ну что же... Обижаться не на что, у них вон какие умные люди трудятся, погруженные в предмет. А я всё равно буду культурным человеком, пойду и прямо сейчас схожу в Зарядье на выставку Строгановки. Пока ехала, стемнело и похолодало. То, что там нагородили на месте гостиницы Россия, мне совершенно не нравится, но сейчас про это не думаю. Подземная галерея-паркинг, минус второй этаж. Надо на лифте. Клаустрафобно. Напоминает подземные автостоянки в новостройках: бездушные лабиритны, в которых, при всей моей любви к подземным приключениям, не хочется блуждать... Приехала.
Визит был спонтанным, я сперва не планировала что-то писать про своё посещение, потому в самом начале экспозиции (где церковное искусство) ничего не наснимала. Да и не знала, можно ли. Казалось, такая мелочь, как замечание смотрительницы, могло меня тогда добить окончательно. Хотя это и правда мелочь и фигня. Но на фоне остального, что я чувствовала, вполне могло. И решила от греха подальше не снимать.
В автостояночном полумраке разместились около четырёхсот произведений из российских музеев и частных коллекций. Выставка рассказывает о создании, становлении и развитии художественно-промышленного университета от рисовально-ремесленной школы (как это было при графе Сергее Строганове) до ведущего московского ВУЗа. Экспозиция к двухсотлетию Строгановки – продолжение цикла выставок «Выпуск»: ранее в «Зарядье» показывали историю Суриковского института и Академии Глазунова.
Что ж, пошли бродить, как Бог на душу положит...
Старые акварели. Кто не знает, стены московского Кремля некогда белили. А внизу — Марьина роща. Ныне — густо застроенный район в центре столицы.
Я думала, это тот Малютин, что придумал матрёшек расписывать и архитектор, ан нет. Другой.
Декоративно-прикладного искусства, как мне кажется, там было маловато, всё больше живопись.
А эти экспонаты предоставлены музеем «Собрание». Я недавно там была на лекции про историю часов «Хранители времени».
Врубелевского «Лебедя» я сфоткала и отослала Диме с подписью «Гляди-ка, Врубель ваще не парился», имея ввиду всё то же. У художника был свой, ни на кого не похожий стиль, и он его в себе не душил в страхе, что будет отвергнут и как художник, и как человек, и... ну, вы поняли о каком отвержении идёт речь, сейчас психологи его называют «страх проявляться». Почти у всех нас на плече сидит бес, настоятельно рекомендующий нам этому страху сдаться и обещающий, что уж тогда-то вам непременно полегчает. И всё станет как надо. Вас примут, одобрят, одарят всеми плюшками бытия, а в трудный час не бросят умирать в одиночестве. Главное, не расслабляться и не забывать, что он нагло врёт.
Ты что-то делаешь не совсем так, как другие, но.. берёшь и делаешь. В этом есть и неправильность, и несовершенство, и претензия на... Но твой порыв, твоё вот это действие — оно живое.
Посмотрите же на этого трагического лебедя! Трагичность картины нам ясна не столько из скорби в зрачках или еще какой-нибудь выразительной детали в облике поверженной птицы (она выписана очень быстро и без этих самых деталей, местами даже холст проглядывает), сколько из алой полоски заката... Когда-то у Астафьева читала, как пьяный мужик в деревне затосковал без самогону и по талому льду в оттепель погнал лошадь через реку, и лёд под ними не выдержал. И он спасся, а лошадь осталась медленно, мучительно тонуть под тяжестью телеги, и тоже разливанно горел закат над всем этим. Алел, как свежая рана.
Павла Кузнецова относят к символистам, как и Врубеля. Про него тоже можно сказать, что вот, не парился. Деревца-то как едва наметил, мама миа... Разве так можно поступать с деревцами?
А эту фотку я подписала Диме как «Погляди, какой неаккуратный эскиз ворот. Нарисуй я такое, Катька бы сказала фу, не разобрано в тоне, дилетанты, дилетанты»...
Катька — это подружка-змеючка, которую я зачем-то по юношеской неразборчивости в людях, привечала. И теперь, несмотря на то, что прошло много лет с тех пор, как я имела несчастье с ней коммуницировать, я, что-нибудь рисуя, подобно шизофренику с голосами в голове, мысленно с ней спорю, оправдываюсь: «Да-а, я понимаю, что нельзя вырисовывать, но у меня неуверенная рука, практики мало, без чёткого рисунка я не смогу ничего сделать. И что недоразобрано в тоне — вижу. Но... что ж поделать... Я стараюсь, как могу». Это я не специально про то в минуты творчества думаю, однако, оно в меня встроилось и происходит почти автоматически.
А на выше представленных фото, между прочим, эскиз створок дверей русского павильона на Венецианской биеннале. В натуральную величину. Ну вот такая манера у художника была. Ну был бы автор аккуратно штрихующей девочкой-отличницей, работы которой устраивают всех преподавателей, может и бросил бы он художественное ремесло по окончании, стал рисовать не эскизы створок, а как она, Катька, собственные губки да глазки, чтоб самца привлечь и поскорее его на себе женить. И не придумал бы такие створки. Угожденцы могут быть тружениками прилежными, когда учатся и делают что-либо по чьей-то указке, но вот вдохновение к ним в двери души стучится довольно редко. Не сразу я это поняла, но факт: люди которые дерзали, брали и делали, они ... дерзали, брали и делали, несмотря на неаккуратность и специфичность собственной визуальной манеры выражения. Несмотря на свою неидеальность. И мне надо было послать нахрен подружку-змеючку с ее токсичными разговорами, и попросту больше делать, как могу, как умею. Учиться, оттачивать, пробовать. Ещё не единожды эта мысль ко мне вернётся во время моего хождения от картины к картине... Кто мы такие, чтобы замахиваться на совершенство и опускать руки по мгновенном недостижении оного. Скромнее надо быть и одновременно с тем дерзать. Те, кто смогли, они остались в веках и в нашей культурной памяти.
Маяковского я почему-то.. недолюбливаю. А он ещё и живописец был, оказывается:
Брали и делали. Творили. Самовыражались. Проявлялись. Высказывались. Такими, какие есть. Несовершенными, неидеальными, наивным и слишком лёгкими или же наоборот мрачными. Будьте прокляты, сраные обыватели, клеймившие моё творчество за мрачность. А я дура, вас слушала и думала: «Они взрослые, они чего-то в жизни добились, они возможно знают, раз говорят. А кто я, молочный зуб, который скоро вывалится в никуда, существо, кое (образно выражаясь) в детсадовской игре "А ну займи скорее все стульчики" всегда не успевало и оказывалось лишним... А они успели, смогли. Они — знают». Чушь собачья. Никто. Ничего. Не знает. И, чтобы это понять, достаточно посмотреть на те произведения искусства, которые представлены здесь или в любом другом музее. Они все разные: академичные, старательно-техничные, небрежные, примитивные, абстрактные, авангардистские... Настоящие. И создавались не по принципу: дай-ка я в угоду толпе удушу в себе всё своё, всё живое и настоящее, потом напрягусь, поцелую всех в попу и тогда создам что-то, что оценят. Просто творец чувствовал в себе порыв души и выражал его посредством того мастерства, которым владел. Я сейчас не только про живопись ведь. Про всё-всё-всё. И бытовуху жить тоже так надо, из сердца, творчески. А не из состояния задушенного живого трупа. Потому увиденное здесь нас волнует. Живое оно. Вот. А мне с детства в уши всё сущее кричало: умри, умри, задуши себя, и тогда тебе воздастся. Имеется ввиду не буквальная физическая смерть (хотя...), а изнутри, как дух, личность, индивидуальность, частичка Бога. А я жить хочу, и никакого воздаяния мне за это не надо. Дышу, мыслю, чувствую, творю... Живите и вы, пожалуйста. В повседневности, в созерцании произведений искусства, в общении с миром. И не судите, никогда не судите творческих людей за то, что они делают не так, как кто-то. Если у вас хоть на одну сахаринку такое стремление (судить об этом) появляется, значит вы уже полутрупик. И я не про тело, про душу. Так прекращайте же это делать, идите, смотрите, кровоточьте, кайтесь, плачьте, спасайтесь... Пока не поздно.
Дейнека. «Два класса». Идеологически правильный советский художник.
Прикол бытия в том, ведь точно так же можно было увидеть-изобразить и противоположное; заселившихся в изящные старые усадьбы жиpных прачек-кухарок да работяг-выпивох понавыписывать тупыми, обжористыми, обрюзгшими, наглыми, эгоцентриками-приспособленцами, шариковыми, думающими лишь о себе, энтропически-бездумно плодящимися вырожденцами. Попранную ими интеллигенцию же, дворянство, офицерство представить людьми трепетными, одухотворёнными, с печатью страдания на благородных большеглазых, исполненных чести и достоинства, вдумчивых лицах... И то и другое имели место быть. Дейнека бы не стал тогда такое сотворять: жить-то хочется. А может, просто другие задачи перед собой ставил и искренне симпатизировал советской идеологии.
Про следующую картину я Диме написала: «Горького в ж... поцеловали». Он ответил «Нехорошо это». Но здесь я, наверное, поспешила с эпитетами. Дело в том, что рядом с картиной на выставке присутствует ее описание, дескать, Борис Григорьев увидел Алексея Максимовича эдаким возвышенным, просветлённым пророком средь толпы, среди, так-скыть, «быдла». А ведь надо получше посмотреть, подумать. Художник-то чай не Шилов-Сафронов, а норм тип. Следовательно, не мог он так однозначно и поверхностно...
Нашла в сети другое описание, кое процитирую:
Сам Григорьев лучшей своей работой в портретном жанре называл портрет
М. Горького. Григорьев и Максим Горький познакомились в Петербурге в 1919
году. Переписка говорит о том, что Григорьев восторженно воспринимал
личность писателя. Портрет Горького был написан им в начале 1926 года в
Италии, в окрестностях Сорренто, на вилле писателя. Над созданием
портрета художник работал с упоением, находясь под большим обаянием
писателя и его окружения.
Фоном картины служит пейзаж русской деревни, поднимающейся горками, с бедной церквушкой на холме, с треугольниками снопов. На втором плане картины, за спиной писателя, размещены лица героев его литературных произведений. Поначалу Григорьев планировал запечатлеть Горького среди мужиков, баб и детей, одетых в живописные одежды. Однако со временем его замысел претерпел изменения: художник решил изобразить за спиной писателя толпу героев его книг. Маски персонажей пьесы «На дне» превращены Григорьевым в страшные символы юродивости, в лики дна России.
Сам Горький, чьи руки застыли в несколько неестественном положении,
изображен в роли фокусника или кукловода, манипулирующего персонажами. В то же время в этом жесте есть и нечто обреченно-бессильное, нечто от
марионетки, которую также дергают за ниточки. Таким образом, центральный образ М. Горького включен на этом полотне в рождающую его или сотворенную им среду.
Меня в Горьком настораживает лишь то, что он как-то слишком уж ко двору советской власти пришёлся, немножко ему даже культ личности устроили, как мне кажется. А ведь я почти уверена, что по-настоящему правдивый писатель должен был быть тогда гоним, даже если и симпатизировал режиму. Там такая ситуация была, что угодить — нереально. Как маме-нарцисске, которая за тройку дочку ремнем лупит, а за пятёрку ненавидит и неявно, но упорно со свету сживает, ибо завидует. Так и при Сталине было, только в масштабе государства: не вывел агроном хорошего сорту картошки, фу, тунеядец, а вывел, молодец конечно, плодами ума воспользуемся, но приговор ты себе подписал, суши сухари. Но мы доподлинно не знаем, со всеми ли оно так было, так что хэ-зэ, хэ-зэ.
А «Жизнь Клима Самгина» и «Старуха Изергиль» мне нравятся. «Мать» же всё собираюсь перечитать, но это ж непросто, надо ж собраться именно с духом, там же про то, как люди мучаются. Вдруг увлечет и засосёт меня в эту бездну, как героиню из фильма Константинa Серебренникoвa «Юрьев день», коя перед творческой эмиграцией в Европу решила сыну дивный православный монастырь в среднерусской глубинке показать, но что-то пошло не так, и вот уже интеллигентная и даровитая дама не помнит себя прежнюю, красит небрежно упрятанные под ветхий платок волосы хной, работает поломойкой, бойко гоняет пьяного сожителя своей товарки, ходит на потрaхyшки к какому-то зэку и пронзительно-жалобно поёт в церковном хоре. Культ страдания и долготерпения на Руси — это ведь страшный эгрегор, эгрегор прожорливый. Коль попал ты под его гравитацию, будет держать, не отпустит. Страшно, очень страшно. Тем более мощный писатель, он ведь берёт и с головой окунает. Поди успей всплыть и сделать вдох потом.
А вот и злополучные (в контексте моей истории с антикварной галереей) Кукрыниксы. Иллюстрации к «Жизни Клима Самгина» как раз.
На юбилейной выставке Строгановки я для себя открыла Игоря Обросова, одного из основателей так называемого «сурового стиля» , направления в реалистической советской живописи, характерного для рубежа 1950-1960-гг. Диме посылаю, смотри говорю, классный. Дима же мне ответил, что да, только вот беда, много голых женщин писал. Это да, это плохо. Надоели уже.
Картина не маслом, кстати, а темперой. «Заброшенный дом». Возможно, это где-то в Тверской области, так как это родина его матери, да и последние годы жизни художник и жил-творил в тех краях.
А вообще, не зря я перешла к имени И. Обросова сразу после размышлизмов об эгрегоре долготерпения и страдания на Руси. У него много такого, знаете, как у Васи Ложкина, где на полотне хмурые люди в ватных тулупах, только, в отличие от первого, ни разу не ироничного. Война, репрессии, вымирающие деревни — довольно частые мотивы в его творчестве. Это было, это волновало, это ранило.
В 1964 году мама, предчувствуя скорую кончину, попросила отвезти её в родную деревню Большое Рашино в Калининской области. Пока
она ехала, всё спрашивала: «А почему же дома пустые стоят, где
народ-то?» Брат мой отвечает: «Как где? Все на целине!» То есть родные
дома, ухоженные поля бросили и поехали осваивать земли далёкие, которые
никогда ничего не давали! Эти покинутые дома для меня стали знаком
времени...»
Часто, ежели творческий человек отображает действительность чересчур уж правдиво, заостряя внимание на наиболее неприглядных её аспектах, обывательское сознание набрасывается на него с упрёком в мрачности и негативизме. В ход идёт даже шизотерический солипсизм, про то, что де смотрящий сам уродует окружающий мир тем, что замечает в нём плохое. Тут я в очередной раз вздыхаю о том, как же самонадеянны глупцы... или же те, кто вместо покаяния в малодушии, прибегает к его в себе оправданию?.
Последние годы уже серьезно больной художник провел неподалеку от
малой родины матери — в Тверской области. Игорю Павловичу удалось спасти от закрытия местную школу и построить часовню. Он был уверен, что, если нельзя обустроить всю страну, можно помочь хотя бы одной деревне.
Уродует, говорите? Если жить в мире приторных грёз и не замечать мерзости запустения, в частности, к примеру, угрозы закрытия школы, то ничего и не изменить. Ни спасти от закрытия, ни возродить, ни оживить. Ты превращаешься в равнодушного, зацикленного на себе остолопа. И позитивчик твой делается ядовитым.
Ну а мы движемся дальше. Можно тут музычку Мусоргского представить, например...
Дальше у нас, кстати, тоже темпера. Думаю, это не такая темпера, как у меня (поливинилацетатная, больше на качественную гуашь похожая) а навроде той, которой иконы пишут. Краски-то светятся, как на старых иконах.
Начав в шестидесятые годы сериями картин на сюжеты трудовой жизни советского человека, близкими суровому стилю, Филатчев испытывает затем сильнейшее влияние итальянского искусства раннего Возрождения и объединяет пластические возможности Кватроченто с достижениями советской монументальной живописи и актуальными сюжетами. При этом он счастливо избегает вторичности, подражания, предлагая творческие интерпретации великих композиций Мазаччо, Пьеро дела Франческа, Учелло, Доменико Гирландайо. Рисунок Филатчева отличается выразительностью графических средств и блестящим мастерством передачи пластики человеческого тела. Живописные приёмы нередко поражают смелостью использования традиционных художественных средств, сочетанием широких прописок мастихином с тщательной обработкой деталей в ренессансной штриховой манере. Искусство, педагогическая деятельность и харизматичная личность самого Олега Филатчева оказали огромное влияние на дальнейшее развитие Строгановской реалистической школы. Можно сказать, что именно он, возглавлявший кафедру Монументально-декоративной живописи, привил Строгановской школе любовь к большим историческим стилям, сообщил масштабную культурную перспективу творчеству более молодых авторов.
Георгий Кошелёв, современный художник, преподаёт в Строгановке.
Когда я прислала Диме фото этой его картины, он написал: «Кот не получился». Да, такой.. чем-то на рыбину похож. Но мне многие другие творения Е. Кошелёва очень и очень нравятся. Не знаю, как охарактеризовать его стиль, время покажет. Просто яркий талантливый современный художник.
Под углом в 90 градусов к «Алхимику» висит вот это.
На мой взгляд, они отлично друг друга дополняют, без ярких рефлексов от картины Кошелёва эта работа была бы не совсем завершённой. К сожалению, не записала автора. Может, кто подскажет?
Да и вообще, экспозиция выставки обустроена весьма удачно, гармонично, комфортно, я прям пожалела что не взяла свой Никон и не наснимала ничего с потугой на креатив... приятно было там ходить-бродить, даже несмотря на то, что я это делала весьма спорадически.
А здесь я вспомнила промзону посёлка Большое Полпино в Брянске. Любила там бродить в студенчестве. На одном из заводов там красовался (и до сих пор, я надеюсь, красуется) металлический портрет Ильича. При определённых погодных условиях его несущие конструкции не видны, и он, аки высший дух, нависает над тамошними заводами. Впервые, когда я его узрела, блуждая по дымным горам полигона ТБО (или попросту — городской свалки), я думала, у меня что-то типа видения на тему былой мощи СССР, не меньше. Тогда на миг тамошний Ленин мне увиделся примерно так же, как на этом офорте Нивинского.
Перед следующей картиной снова вспомнила "они просто брали и делали". И позволила себе понегодовать на прошлое, позлиться. Я в похожей манере написала этюд: утро в яблоневой роще. (Да, не очень корректно сравнивать свою живопись, с полотном выдающегося мастера, ясен пень, это было что-то не очень уверенное, но... Живое, выразительное, передающее состояние природы. Честно-честно!)
Гадкая Катюшка и ещё одна дева этюд тот забраковали, и я поверила, что всё плохо. Как говорится, не имей сто рублей, а ходи на этюды одна... Ну е-моё, ну чё бабы зачастую такие гадкие?.. И какого хрена я была такой дурой, искренне полагавшей, что раз они это говорят, то владеют каким-то секретом, знанием-пониманием о том, как должно, коим не владею я?! Не повторяйте сей ошибки. Одно дело, когда преподаватель в процессе обучения на какие-то косяки указывает, другое дело вот это... А для меня не было разницы, представляете? До сих пор диву даюсь: как я с такой тонкой кожей в столь токсичном социуме вообще выжила?
Вот такие думы во мне поднимались во время просмотра экспозиции. Однако, приблизившись к акварельным иллюстрациям Анастасии Архиповой и вспоминая историю маленькой замерзающей девочки из сказок Андерсена, спохватываюсь: грех себя долго жалеть. И даже просто негодовать на кого-то грех. Я живая, я в тепле. Она — нет. Воля Божья, стечение обстоятельств, случайность? Я выросла на сказках Андерсена.
А вот этот пленерный летний пейзаж Евгения Ромашко меня очень растрогал. Кажется, это знакомые места, где-то в тульской или калужской области. В разгаре месяц июль, погожий предзакатный день, аромат полевых трав, сверчки, цвет иван-чаевый. Часто что-то такое мы наблюдали во время своих прогулок, да хотя бы в окрестностях посёлка Заокского, где у Димы деревня, родина его родителей.
Евгений Ромашко — крупнейший современный мастер реалистического
пейзажа, последователь московской живописной школы. Постоянно работая на пленэре в один прием, художник остро ощущает атмосферу места. Его
работы – это всегда «пейзажи настроения». Он является народным
художником РФ, академиком и членом президиума РАХ, заведующим кафедрой
академической живописи РГХПА им. С. Г. Строганова.
А теперь... Несколько слов о картине, которая мне не понравилась. Не по технике или ещё как-то визуально, а в смысловом контексте. Долго думала, писать ли про неё. Но раз уж я, разозлившись на свою юношескую слабость, взяла курс на «проявляться по полной», то напишу. Но предупреждаю, на моей территории, в моем блоге есть два мнения: моё и неправильное. Негодовать на меня рекомендуется разве что молча. Ибо я — натура ранимая.
Итак, вот она, картина эта... «Лука» художника Колупаева Н.В.
Почему Лука? Кто таков? Просто некий современный монах, принявший постриг под этим именем, который написал икону, а к нему заглянула молодая мама прихожанка — подивиться на благодать-красу неземную? Тем более у автора есть ещё картины с таким же «двойным» посылом. «Плотник и его жена», наприме или «Сеятель». Там вроде про тружеников, про крестьян, но сразу вспоминаются новозаветные главы из Библии.
Апостол, автор Евангелия, спутник и ученик великого Павла, называемый им «врачом возлюбленным» — все это Лука. Церковные историки считают, что Лукой написаны три образа, легшие потом в основу всей иконографии Богородицы.
Очевидно, что тут имеет место давняя традиция академической живописи — писать полотна на библейские сюжеты, причем не всегда в историческом контексте. Зачастую героев Евангелий или греческих мифов живописцы помещали в реалии своей эпохи, рядили и одевали их в духе времени. Достаточно вспомнить мастеров итальянского Возрождения, голландцев. И ладно, когда с дочек знати, придворных дам или фавориток писали греческих нимф, как Сандро Боттичелли. Но когда задаренная золотом-брильянтами фавортика-любовница позировала для образа самой Мадонны... Не, ну красиво получалось, гениально и всё такое прочее, но как-то... неправильно. Мария ведь была максимально противоположна всем тем достигшим социального успеха ушлым светским дамочкам. Максимально не про блеск, успех, сексапил. А Возрождение хотело любоваться, шо называется, «нормальным» плотским человеком, а не юродивым, большеглазым бесплотным чудиком, как на православных иконах. Там почти нет человека, там всё — лик, отпечаток души, глаза выражающие такое, до чего мы... дорастём ли хоть на песчиночку?
Но и сельская, рано покрытая чесночно-перегаристым грязнобородым мужиком, тяжелосудьбая деваха — это тоже не про Марию. Она точно так же, как ряженые в шелка и жемчуга любовницы, слишком телесна, слишком дика и инстинктивна, хоть нам и кажется, что среда, в которой она выжила, менее порочна и тлетворна. Рожденный ею младенец получился случайно, неосознанно: где-нибудь в кустах иль на сеновале, она может сама не поняла, чё произошло-то, но видела мамку да сестричек, что они сперва брюхатые ходят, потом появляется очередной «спиногрыз» и ему дают титьку, а как постарше станет и ежели полезет не туда, куда надыть, то — затрещину... А сталбыть, и у ней теперя так-то будя... Всё как у людей. Но, зверогоспода, помилуйте, Богоматерь от этой полуживотной скрепной житухи так же далека, как и от лоска светских фавориток! Спору нет, и эти, и те по-своему прекрасны, мастера всех эпох умели это увидеть и выразить на холсте, но... Не надо до них опускать Марию-то... Когда смотришь на такую Марию, наделенную чертами любовницы какого-нибудь государственного мужа, или чертами деревенской дикуши, покрытой по весне Васьком или Колюней на сеновале, то становится почти так же тошно, как от «Мертвого Христа во гробнице» Ганса Гольбейна Младшего. Ибо такие Марии только заведомо мертвого Христа и могут родить. И дабы ему ожить, придётся как и всем прочим людям, много страдать, бороться с собой да каяться.
Вот почему картина мне неприятна. Явно же, что если монах-иконописец — Лука, то тугодумная деревенская деваха с младенцем — Мария. Разумеется, я не против таких картин, не считаю, что они «оскорбляют чувства верующих», потому их надо сжечь, запретить или что-то ещё. Просто не близко. Более того, классно ведь, что они есть, ибо они отражают определённые представления людей о божественном. Но не мои. А мои кто отражает? Северные иконы из музея Рублёва и, может быть, Рерих. Не знаю, возможно чуть позже смогу ответить себе на этот вопрос конкретнее.
...Пум-пум-пум, пу-пу-пум, и снова я, аки Мусоргский, степенным шагом иду далее... Куда иду-то? Смотреть скульптуру! Классическую и авангардную, деревянную и каменную. Разную-разную...
Знаете, кого мне бюст хоккеиста напоминает? Экорше Гудона, которого мы в художественном училище на уроках рисунка изучали-рисовали, во. Ну знаете, голова такая, с мышцами, но без кожи. Кажется, что обряди его кожей — как раз такой хоккеист и получится, а никакой не Иоанн Креститель
Немного поясню для тех, кто не в теме:
Получив первый серьезный заказ на статую Иоанна Крестителя, прежде чем лепить полноценную фигуру, для большей уверенности, молодой скульптор Жан-Антуан Гудон решил выполнить из гипса мышечную модель данной скульптуры в той же позе, использовав знания, полученные им у хирурга Сегюра, который учил его анатомии на трупах в больнице Святого Людовика Французского. «Экорше» Гудона получил высокую оценку и Сегюра, и художников, и ценителей искусства. Скульптуру объявили лучшей из всех известных анатомических моделей. Директор Французской академии в Риме Шарль Натуар с разрешения маркиза Мариньи (протектора Академии живописи, ваяния и архитектуры) приобрёл гипсовый слепок с модели. Копии «экорше» стали непременным учебным пособием во всех художественных академиях и художественных школах до настоящего времени в процессе обучения академическому рисунку и лепке.
Прислала фото этих двоих Диме со словами «Карл Маркс нормального человека». Потому что есть ещё «Карл Маркс упоротого человека», и находится он в Звенигороде. Как-нибудь я вам его покажу, это нечто. По поводу соседствующего с автором «капитала» поэта Брюсова Валерия Яковлевича Дима высказался: «А рядом что-то непонятное». Ну да, не сразу узнаётся. А вообще, это он ещё у той же скульпторши (Нины Нисс-Гольдман) Свердлова в виде каменной бабы не видел... Надо будет морально его подготовить и показать...
Перехожу к анималистике. Не запомнила имя художника. Если вдруг кто подскажет...
Открыла для себя Василия Ватагина.
Покажу ещё современные гобелены. Их тут две штуки было в разных углах.
Это — «Феерия водных стихий» С. Гавина.
Фрагмент. Это же надо так уметь: «писать» ниточками как акварелью!
И ещё один, тоже можно принять за рисунок тушью. «Танец Одиссея» авторства В. Павлова и А. Шмаковой.
Как Алла Шмакова, так и Вячеслав Павлов — авторитетные московские
художники, завоевавшие известность еще в 1970-е годы. А. Шмакова
успешно работает в сфере декоративного текстиля, оформляя общественные интерьеры. В. Павлов, признанный мастер офорта, занимается станковой графикой. Вместе с тем, их творчество дает пример тесного взаимодействия различных видов искусства.
А теперь о работе, венчающей, можно так сказать, всю выставку. Монументальное полотно «Час пик» Валерия Чернорицкого, больше похожее на картон к будущей живописной работе, занимает всю противоположную от входа стену. Мы в неё упираемся, как в своего рода ... тупик. Потому что она хоть и «залипательная» да мощная, но — невеселая. Однако, как там у Сплина в пелось «поверь, я рисую что вижу, мне мил этот город, мне дорог народ...»
Есть в этой работе что-то от Гюстава Доре и Брейгеля, а так же от мастеров возрождения (причем, скульпторов) и от советских монументалистов, романтически изобразивших крепких-здоровых мускулистых тружеников, стремящихся к солнцу и светлому будущему или зовущих за собой в атаку отважных воинов (например мужчина на третьем фото в карусели, он есть крупным планом), но заняты они не тем, и в руках у них не серпы и молоты, не знамёна, не винтовки со штыками, и не мечи былинных богатырей, а мобильники. И никуда они не стремятся, и непонятно где они вообще, не то в московской подземке, не то в Дантовом Чистилище. И реют над ними не то обычные городские голуби-серуны, не то Святые духи. А может это вообще Рагнарек, где древние северные боги в виденьи автора смешались с усталой московской толпой, отсюда и нелепое несочетаемое сочетание (юноши с телами греческих атлетов, отчаянно напрягая все свои красивые мышцы, машут крепко сжимаемыми в сильных смартфонами и, возможно, делают селфи ) мощи и бытовой безысходности. Почему так? Может, это намёк на то, что все мы немножечко боги или их потомки, да заняты и увлечены не тем, не на то свои силушки расходуем. Отсюда и тупик. И грустно, когда стоишь перед сим, и стыдно. И ощущение неистового неземного ветра от крыл архангелов и предчувствие близости Судного Дня...
Галерея закрывается, я облачаюсь, и лифт меня поднимает из недр земных на поверхность. Причем, сразу в парк Зарядье, минуя всякие вестибюли. И тут же с возвышенности мне открывается обзор на тамошние храмы:
Поздно, холодно. Пора домой. Бегу к метро мимо Кремля...
p.s. В антикварную галерею меня таки пригласили, не забраковали. Прикиньте. Ну а я отгадайте как поступила... Эх, ладно, это уже совсем другая история.