По утрам в садовом товариществе «Рассвет» тишина стояла такая, что слышно было, как трава растет. Ну, или как осока шелестит у пруда. А уж про то, что творилось между двумя соседними участками — сорок седьмым и сорок восьмым — знали все от мала до велика. История-то вышла, как сериал, только в настоящей жизни, со слезами, криками и яблоками, летящими через забор.
За драмой, разворачивающейся между соседями по улице Клубничной, наблюдали все соседи с интересом – как за сериалом по телевизору.
С одной стороны, в домике под черепичной крышей, жил Геннадий Степанович Кузякин. Пенсионер, бывший какой-то начальник от строителей, человек строгий до педантичности. Жил он один. Супруга Геннадия Степановича давно померла. Но порядок в доме и во дворе у Кузякина был идеальный. Любая хозяйка позавидовала бы. У него всё было по полочкам и по линеечке. Приедет на дачу — и сразу за дело: травинка к травинке, камушек к камушку. Гордостью его была старая яблоня, еще отцом посаженная. Яблоки на ней — «Белый налив», медовые, душистые. Стояла она, по его разумению, чуть ли не в центре участка, и тень от нее ложилась ровно так, как надо.
А по другую сторону старой, совсем уже дырявой сетки из рабицы, кипела жизнь молодая. Кирилл Бузков с женой Алиной и маленькой Сонечкой. Кирилл — парень энергичный, ему не до грядок, он мечтал о красивом газоне, чтобы шашлык жарить в тишине и уюте. И больше всего его бесила эта самая сетка, разделяющая два домовладения. Сквозная, хлипкая, всё видно как на ладони. Сосед, пенсионер Кузякин, ходит, ковыряется в земле, а ты пьешь чай — и будто на виду у всех.
— Кирюша, когда это кончится? — рассердилась как-то Алина. — Он к нам во двор заглядывает! — Геннадий Степанович плохо видит. Даже если и заглядывает, то все равно ничего не разглядит, – вздохнул Кирилл.
— Как же, не видит, – уперла руки в бок жена. — То, что нужно, он не видит. А то, что не нужно – вмиг разглядит. Я неуютно себя чувствую. Что это за забор – полуразвалившаяся сетка - рабица? Такое ощущение, что мы в одном дворе живем. Я хочу, чтобы ты решил эту проблему. Мне надоело наблюдать соседа в семейных трусах и майке каждое утро! А еще… он смеется над нами!
— Как смеется? – не понял Кирилл.
— Ко мне подруга приехала, Ленка Комкова. Мы кофе пили на террасе, а он нас курами на насесте обозвал.
Кирилл еле сдержал смех, но для себя решил: будет капитальный забор. Высокий, из профлиста, чтоб никого не видно и не слышно. И чтоб на века. Жена права – не дело это. У них современный дачный участок, друзья приезжают из города! А вместо красивых видов, пенсионер Кузякин в семейных трусах из шланга огород поливает. Да и вообще, хочется скрыть за высоким забором его старый, покосившийся домик и столетнюю грушу.
Как-то днем Кирилл подошел поближе к забору и крикнул Геннадию Степановичу, который морковку полол.
— Геннадий Степанович, здравствуйте. У меня к Вам деловое предложение: давайте забор новый поставим по меже. Этот вот совсем развалился.
— И давно пора, — кивнул тот, не поднимаясь с колен.
— Я так и думал! — обрадовался Кирилл. — Материал уже присмотрел, профлист хороший. Цену узнал. Давайте пополам скинемся, и дело с концом.
Геннадий Степанович медленно поднялся, отряхнул колени.
— Профлист? Нет, сосед, это не годится. Я своего согласия на такой забор не дам. И не мечтай.
— Почему? — у Кирилла даже дыхание перехватило.
— Да потому что это же будто гаражную стену к себе на участок привезти! Сплошная жесть. И тень от него — сплошная. У меня там смородина и малина посажены, им солнце нужно. Нет, если забор, то только штакетник. Не высокий. Реечки, с просветами. Как у людей. И ставить его надо точно по границе. А где у нас граница, ты знаешь? – прищурился сосед.
— Ну как где? Где сетка стоит, там и граница. Разве нет? – удивился молодой человек.
— Сетка, — сказал старик с холодной усмешкой, — стоит не по правде. Она на мою землю заходит. Я молчал, не хотел ссор. Хотя, мой отец много лет воевал с прежним владельцем вашего участка за этот забор. Но если ты новый забор собрался городить, давай сначала границы определим. Вызывай специалиста с аппаратурой, пусть всё тут… как положено по закону. За свой счет вызывай, раз уж тебе так нужно. И если после этого я соглашусь, что вряд ли, ты этот свой… лист поставишь строго по черте, и чтобы со стороны моего участка всё было чисто и аккуратно. Без ваших саморезов торчком.
Кирилл онемел. Во-первых, специалист — это деньги немалые. Во-вторых, тон старика был такой, будто он милостиво позволяет что-то. В-третьих, «вряд ли соглашусь» звучало как полный и окончательный отказ.
— Вас что же, вполне устраивает такое безобразие? Эта сетка… она же сгнила уже практически. Вот-вот упадет или к нам во двор, или - к Вам!
— Упадет, поправим, – спокойно ответил старик. — У меня лишних денег нет. Меня, в принципе, и так все устраивает.
— Конечно, Вас устраивает, – крикнула Алина. – В чужие дворы целыми днями пялитесь.
— Нужны вы мне больно, – пробурчал старик и отвернулся.
Кирилл развернулся и ушел, хлопнув калиткой так, что та самая сетка задребезжала на весь «Рассвет».
— Кирюша, да ты его меньше слушай. — сказала Алина, со злостью поглядывая в сторону соседа. — Старый пень. Сам не живет и другим не дает.
— А что я должен сделать по-твоему? – развел руками Кирилл.
— Приглашай рабочих и пусть начинают устанавливать забор. Что он сделает? Поворчит и успокоится, – уговаривала жена. – Я хочу у бассейна в купальнике отдыхать. А этот старый ч..рт только и пялится.
— Ты думаешь? — задумчиво произнес молодой человек. – Ну, ладно. Будь по-твоему.
С тех пор и началась великая война соседей.
Кирилл, не долго думая, нашел рабочих, привез их, показал, где копать под столбы. Рабочие только лопаты в руки взяли, как из-за старой груши появился Геннадий Степанович, с блокнотом и рулеткой.
— Стойте! Кто вам разрешил? Это моя земля! Я сейчас полицию вызову и правление! Немедленно прекратить безобразие!
Рабочие, поглядев на разъяренного старика и на не менее злого Кирилла, плюнули и уехали. Кириллу пришлось им оплачивать простой. Он был в бешенстве. В отместку, когда косил свою траву триммером, он «случайно» пару раз зацепил и порвал старую сетку как раз на спорном клочке. Мол, нет твоей земли, и все тут!
А Геннадий Степанович был хитер. Он не стал ругаться. Он взял старую колонку, вынес ее поближе к границе и включил на полную громкость не музыку, а запись какого-то скучнейшего учебника. И весь воскресный день со стороны его участка неслось: «Статья такая-то… земельные участки… межевание…»
— Прекратите безобразие, – закричала, чуть не плача Алина.
— Имею право! – спокойно отозвался пенсионер. – Я на своем участке имею право слушать музыку, включать радио и магнитофон в дневное время.
Кирилл готов был лезть на стену. Даже Алина, обычно спокойная, не выдержала:
— Да замолчит он уже наконец! Кирилл, сделай что-нибудь!
Но самое пекло началось из-за старой груши. Лето было урожайное, груши созрели в августе и посыпались. И не просто посыпались, а прямо на участок Кирилла. На его новенький, с любовью выпестованный газон. На детскую песочницу Сони. А одна груша, большая, сочная, тяжелая, как кулак, сорвалось с верхней ветки и со всей дури шлепнулось на капот машины Кирилла. Звон стоял на весь участок. Кирилл выскочил, увидел вмятину и чуть не заплакал от бессильной злости.
Он бросился к соседу, уже не стучась.
— Ваше дерево мне машину разбило! Вы что, не видите? Ветку надо спилить немедленно, она над моим участком висит!
Геннадий Степанович сидел на крылечке, пил чай.
— Моё дерево растет на моей земле. Груши переспевшие падают — закон природы. Не нравится — машину в гараж ставь, а не под чужими деревьями. А до ветки моей дотронешься — я тебя по всем статьям засужу. У меня справка есть, что дерево это ценное, многолетнее. Ущерб нанесешь — на крупную сумму потянет штраф.
Кирилл скрипел зубами так, что, казалось, искры полетят. А вечером, когда стемнело, он вышел с рулеткой и колышками. Разозленный до предела, он решил сам отметить, где же должна быть его граница. И вбил один колышек… прямо у самого корня груши, с той стороны, где была земля Геннадия Степановича.
И тут, как из-под земли, вырос старик. Он не кричал. Он шипел, белый от ярости:
— Ты что делаешь?! Ты корни моей груши повреждаешь! Это уже вообще за гранью! Это вредительство! Я тебя… я тебя…
Начался скандал на всю округу. Сбежались соседи. Кричали оба так, что птицы с окрестных деревьев вспорхнули. Кирилл орал про «совковый менталитет» и «жлобство». Геннадий Степанович, трясясь, кричал про «хамов и варваров», которым законы не писаны. Алина пыталась увести мужа, он отмахивался. В общем, позор на весь «Рассвет».
После этого Кирилл, скрепя сердце, все-таки вызвал за свой счет специалиста по межеванию. Мужик приехал, померял всё своими приборами, посмотрел бумаги и огорошил обоих.
— Ну, граждане хорошие, сетка у вас и правда криво стояла. Но дело не в ней. Вот ваша груша-красавица… Она у вас ровнехонько на границе и растет. Ствол — пополам. Так что дерево, по всем правилам, у вас общее. И урожай, и уход — пополам. Что с ним делать — решайте вместе. А самовольно пилить что-то — себе дороже выйдет.
Этот приговор добил двух враждующих соседей окончательно. «Общая» груша. Это было хуже, чем если бы она принадлежала только одному из них. Теперь она стала вечным камнем преткновения, вечным поводом для склок.
И пошло-поехало. Война теперь велась на всех фронтах.
Геннадий Степанович Кузякин стоял насмерть. Он заявил, что забор будет только штакетник, и не абы какой, а крашеный, и ставить его должен Кирилл, раз ему вздумалось заборы менять, но так, чтобы со стороны его, Геннадия Степановича, всё выглядело идеально — «чтоб глаза не мозолило». И платить он за материалы не будет, потому что его и старый забор устраивает. А раз дерево общее, то пусть Кирилл оплачивает половину стоимости опрыскивания груши от червяков. Но! Собирать груши, которые упали на сторону Кирилла, он ему запрещает.
Кирилл же взвился еще больше. «Хочешь красоты? Получи!» Он решил выбрать в магазине самый дешевый, темно-серый профлист. Решил, что поставит его так, чтобы все столбы и все стыки, все некрасивые швы, смотрели исключительно на участок старика. «Любуйся, раз хотел!» А дерево он возненавидел лютой ненавистью. Каждое утро он брал ведро, собирал все упавшие с нее груши — и швырял их через остатки сетки обратно, на участок соседа. Иногда не долеталось, и гниющие плоды валялись прямо на меже, собирая ос и мышей.
А еще, Кирилл поставил маленькую камеру, направил ее на дерево и на границу, и копил «улики»: вот, мол, смотрите, сосед обрывает самые красивые, спелые груши с моей половины, пока мы не видим! Вот тень от его ветки мне весь газон портит! И подал в суд бумагу, чтобы заставить старика спилить ветки над его землей и заплатить за вмятину на машине.
Забор так и не построили. Сетка висела клочьями. А межа превратилась в мёртвую зону, в свалку: тут осколок от разбитой в ссоре кружки, там смятая бумажка, тут горка сгнивших плодов. Груша, когда-то такая красивая, теперь стояла, словно в осаде: с одной стороны к ней была привязана колючая проволока — «чтоб кора не пострадала», а с другой — неотрывно смотрела маленькая черная камера. Никто уже не собирал с нее урожай. Груши падали и тихо гнили в траве, а воздух вокруг был сладкий и тяжёлый, как перед грозой.
В общем, соседи замучили друг друга до смерти. Звук калитки у соседа заставлял их обоих вздрагивать. Вид друг друга в окно портил всё настроение на день. Они тратили нервы, здоровье, душевный покой на суды, на адвокатов, на придумывание новых способов сделать друг другу гадость. У Геннадия Степановича стало прыгать давление. Кирилл срывал зло на семье, стал желчным и вечно взвинченным.
И самое страшное — ни один не мог остановиться. Сдаться сейчас — значило признать, что все эти месяцы он был не прав. Что он зря кричал, зря тратил силы, зря портил себе кровь. А они оба были свято уверены в своей правоте до последней капли. Геннадий Степанович считал, что защищает закон, порядок и память отца. Кирилл был убежден, что борется с глухим, упрямым самодуром, который отравляет ему жизнь.
И так они и жили. Рядом, через три метра запустения и ненависти. Каждый в своей крепости. Каждый со своей правдой. И конца этой войне, увы, не было видно. Так и застыли они в своей злобе, как памятники самим себе — упрямым, несчастным и бесконечно одиноким в этой своей правоте.
*****
Прошло три года. Три долгих, утомительных года, в течение которых межа между участками сорок семь и сорок восемь так и осталась зоной отчуждения. Забор стоял кривой, из жуткой смеси остатков рабицы и наскоро прикрученных листов шифера, которые Кирилл в порыве злости однажды приладил. Груша, никем не обрабатываемая, стала болеть. Половина веток засохла, плоды стали мелкими и червивыми, и падали они уже не с таким грохотом, а тихо, словно сама природа устала от этой вражды.
Геннадий Степанович заметно сдал. Его прямую спину сгорбила не столько старость, сколько вечное, едкое напряжение. Он реже выходил на участок, а если выходил, то не поливал грядки, а просто сидел на скамеечке, молча и устало глядя в сторону соседского хаоса. Иногда его замечали, как он будто что-то бормочет, глядя на грушу, которую когда-то, много лет назад, посадил его отец рядом. Груша была не такая рослая, но крепкая.
А у Кирилла за эти годы тоже что-то перевернулось внутри. Злость выгорела, оставив после себя тяжелый осадок, похожий на стыд. Он видел, как стареет и хиреет сосед. Видел, как тот однажды, неуклюже нагнувшись за упавшей веткой, долго не мог разогнуться. В ту минуту у Кирилла комок встал в горле. Он даже сделал шаг к калитке, но остановился. Гордыня, привычка вражды оказались сильнее.
А потом, холодным ноябрьским утром, когда дачный сезон уже давно закончился, по «Рассвету» поползла весть: у Геннадия Степановича случился обширный инфаркт. Его нашли соседи лишь через день, когда заметили, что дым из трубы не идет. Умер он в тишине своего опрятного домика, один.
Весть эта ударила по Кириллу неожиданно сильно. Он не плакал, но весь день ходил как пьяный, ничего не соображая. Вспоминал не склочника и зануду, а того первого, еще не озлобленного старика, который когда-то, в самом начале, подарил Сонечке пучок только что сорванной морковки. «От зайчика», — сказал тогда. Алина плакала на кухне. Даже соседи, давно уставшие от их склок, качали головами и говорили: «Царство ему небесное. Одинокий был, закрутился весь в своей злобе».
Зиму Кирилл прожил под тяжелым грузом. Приехав весной на дачу, он первым делом подошел к забору. Смотрел на заброшенный участок. Трава уже затягивала идеальные когда-то грядки. И тут его взгляд упал на ту самую грушу. Она стояла, неприхотливая и живучая, и на ней уже набухали почки.
И Кирилл, сам не понимая почему, взял секатор и садовый вар. Он аккуратно, как когда-то в детстве у деда учился, обрезал сухие и поломанные ветки, подлечил срезы. Потом выкосил траву вокруг нее. Получилось… красиво. Груша будто расправила плечи. Он ничего не сказал об этом Алине, но она, увидев, лишь вздохнула и погладила его по спине.
Он даже прикинул в уме, какой забор теперь поставить. Уже не профлист, а что-то нейтральное, из сетки-рабицы, но новой и крепкой. Просто чтобы граница была. И мысленно уже готов был разделить расходы с новыми хозяевами, кто бы ни купил участок. Будто со смертью Геннадия Степановича из него выпала заноза, отравляющая душу.
Но судьба распорядилась иначе.
Участок по наследству перешел внучке старика, Ниночке. Та самая, которая приезжала пару раз на выходные — деловая, стремительная девушка в белых кроссовках, с телефоном, прижатым к уху. Приехала она следующим летом не одна, а с крепким, молчаливым женихом Сашей, который смотрел на всё как на объект будущей работы.
Ниночка быстро оценила обстановку. Прошлась по заросшему участку, хмуро осмотрела покосившийся домик, потом уперла руки в боки и бросила взгляд через ту межу. Увидела Кирилла, копавшегося у машины.
— Здравствуйте! Вы сосед? — голос у нее был звонкий, без тени сомнения.
— Да, я, — Кирилл выпрямился, вытирая руки.
— Отлично. Давайте решать вопросы. Этот ужас, — она махнула рукой в сторону шифера и ржавой сетки, — убираем. Мне нужен нормальный, высокий забор. Из профнастила. Глухой. Я тут планирую отдыхать и чужие взгляды мне ни к чему. Цену узнаю, скидываемся пополам. И вот это, — она указала на грушу, которую только что облагородил Кирилл, — это надо спилить. Оно тут пол-участка загимает и вообще, старье.
Кирилл остолбенел. Казалось, время вернулось вспять, но теперь он стоял на месте Геннадия Степановича.
— Как… спилить? — выдавил он.
— Ну да. Пень выкорчуем, землю выровняем. Я тут зону для барбекю планирую. Что в ней такого?
— Это… это груша вашего деда, — сказал Кирилл, и сам удивился дрожи в своем голосе. — Геннадия Степановича. Он её… он за ней ухаживал.
— Дедушка умер, — холодно констатировала Ниночка. — А участок теперь мой. И мне тут не груша нужна, а порядок. Она же старая, плоды невкусные.
Что-то вулканическое, давно забытое, закипело в Кирилле. Та самая ярость, но теперь совсем другая, защитная.
— Нет, — сказал он твердо, перекрывая её деловой тон. — Грушу трогать не дам.
— Это ещё почему? — девушка искренне удивилась.
— Потому что это память. Память о вашем деде. И… — он запнулся, подбирая слова, — и моя тоже. Пополам. Я её обрезал. Она не мешает. Пусть растет.
Ниночка смерила его взглядом, в котором читалось полное непонимание.
— Какая сентиментальность. Это же просто дерево. Оно не вписывается в мои планы.
— А мои планы, — голос Кирилла набрал силу, ту самую, упрямую, которую он когда-то ненавидел в соседе, — включают то, чтобы это дерево стояло. Забор ставить будем. Но груша остается. Иначе никакого забора не будет.
Они стояли друг против друга через ту самую злополучную межу. Жених Ниночки молча переминался с ноги на ногу.
— Вы странный, — отрезала наконец внучка, пожимая плечами. — Ладно. Разбирайтесь со своими чувствами. Я поеду, у меня дела. Но забор — будем ставить. И об условиях договоримся. А насчёт дерева… я подумаю.
Она развернулась и ушла к машине, звонко щелкая каблуками по щебню.
Кирилл остался стоять у груши. Он положил ладонь на её шершавую кору, всё еще чувствуя бешеное биение сердца в висках. Он отстоял дерево. Но он понимал, что война не закончилась. Она просто приняла новую форму. Теперь он был хранителем памяти того, кого когда-то не мог терпеть. А на другом фронте появился новый, куда более безжалостный и прагматичный противник.
Кирилл посмотрел на свой участок, на тень от груши, которая теперь ложилась и на его землю тоже. И тихо, про себя, сказал, обращаясь к пустоте, к духу упрямого старика:
— Ну что, Геннадий Степанович? Продолжаем? Теперь я за свою грушу воюю.
И ветка груши чуть качнулась, будто в знак того, что услышала. Или просто подул ветер.
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце каждой недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц. Так же, жду в комментариях ваши истории. По лучшим будут написаны рассказы!
→ Победители ← конкурса.
Как подисаться на Премиум и «Секретики» → канала ←
Самые → лучшие, обсуждаемые и Премиум ← рассказы.