«Дорогая Лара, прочитала на дзене своё архивное письмо к вам.
Когда живешь внутри истории, она не укладывается в аккуратный рассказ: там слишком много противоречий, стыда, попыток оправдать, попыток выжить, попыток сохранить лицо — свое, чужое, семейное. Если хотите, ответьте мне, если нет - не надо, у меня ведь уже нет вопросов.
Начну сначала, как мне видится все пережитое по прошествии нескольких лет.
Мой муж - религиозный ортодокс. В прошлом - рукоположенный дьякон. Лишенный сана за измену жене и уход к другой женщине. Ко мне.
После брака и рождения ребенка мы довольно быстро столкнулись с реальностью, не похожей на благочестивые ожидания. Финансовая нестабильность, поиски заработка, кредиты, фура, которую нужно было водить, маленький ребенок, моя вынужденная пауза в профессии. Мы переехали в крохотный поселок.
Лишь спустя несколько лет он вернулся к военной профессии - по диплому, полученному еще до рукоположения.
Я устроилась работать учителем в местную школу. До замужества я была редактором в столичных изданиях, журналистом, копирайтером. Можно сказать, что и я потеряла - и в статусе, и в деньгах. Мы оба многое принесли в жертву этому браку и этому ребенку.
Параллельно муж активно участвовал в церковной жизни военного городка. Пел в хоре, помогал на службах, жертвовал деньги. Он тяжело переживал утрату прежнего статуса, особого положения, ощущения "причастности". Надеялся восстановить сан.
В нашей семейной жизни постепенно начали накапливаться конфликты, связанные с его неверностью. Было два романа на стороне - такие, которые невозможно скрыть.
Я переживала это тяжело. Уйти не могла: маленький ребенок, общая квартира, финансовая зависимость. Тогда я об этом не писала, казалось, стыдно, да и вроде само прошло.
Когда дочери было девять лет, у неё случились три эпилептических приступа подросткового возраста. Обследование серьезных патологий не выявило, и она продолжила нормально развиваться. Сейчас она справляется со школой, у нее есть подруги, она ходит в художественную студию.
Единственная странность — в одиночестве она начинает прыгать на месте, подняв руки вверх. Иногда несколько секунд, иногда дольше. Врачи говорят, что это психосоматическая стереотипия - способ разрядки, след эмоционального напряжения в семье.
Во время болезни дочери мы пережили серьезный кризис. Муж, как религиозный ортодокс, считал, что лечение не нужно - надо просто молиться. Он был недоволен тем, что я настаивала на полном медицинском обследовании и тратила на это деньги. Он отрицал саму проблему. Но обследование мы все-таки провели. Оно действительно ничего не выявило. Но в процессе было сказано слишком много разрушительных слов, и наши отношения окончательно надломились.
После этого он нашел утешение на стороне. Это была замужняя женщина, коллега по работе. Сначала - "психологическая поддержка". Потом она подала на развод, сняла квартиру и предложила ему жить вместе. Он от нас не ушел, но отношения скрывал и фактически выпал из семейной жизни.
Я почувствовала, что есть другая. Вызвала его на разговор и вынудила признаться.
Так продолжалось четыре года. Все страдали, но никто не решался поставить точку.
В итоге полтора года назад та женщина умерла от сердечного приступа. Муж съехал на другую квартиру. Мы с дочерью остались в прежнем жилье.
Я какое-то время ждала. Думала, что пережитое может привести его к зрелости, к осознанию, к ответственности. Это мой второй брак, и дочь — поздний ребенок. Страх второго поражения долго закрывал мне глаза.
Но вскоре он снова вступил в отношения - опять с замужней женщиной из церковной общины. Только теперь уже она не собиралась уходить из семьи, а он оказался в положении той самой покойной любовницы.
Параллельно возник еще один треугольник: другая прихожанка ревновала его, хотя он был уверен, что "не давал ей повода".
При всем этом он продолжал надеяться, что связи в церковной среде помогут ему восстановиться в сане. Военная служба не давала ему того ощущения полноценности, которое он испытывал раньше.
Мы не разводимся. Он помогает материально. В перспективе нам положена военная субсидия на жилье - это делает развод нецелесообразным.
Мы общаемся: на бытовые темы, иногда на личные. Он приходит ужинать, иногда остается ночевать. Может обсуждать со мной свои отношения с новой женщиной, делиться переживаниями.
Я слушаю отстраненно. Это неприятно, но я выбрала худой мир вместо войны. Я внутренне разрешила себе быть свободной - не в поступках, а в праве не принадлежать этой истории целиком.
Мы живем в странном режиме: формально вместе, фактически порознь. Каждый - на пересечении прошлого и настоящего.
И ВДРУГ Я ЧИТАЮ ЕГО ИНТЕРВЬЮ
Оно готовится к публикации в церковной газете ("Почитай, а то мне неохота вникать, может, что-то отредактируешь"). Читаю. Интервью аккуратное, гладкое, почти безупречное.
Не рассказ о жизни, а рассказ о том, каким человеком очень хочется выглядеть.
Там все про стойкость, путь, ясность, трезвение, служение, "я на своём месте".
Будто человек уже все понял, всех победил и вышел к свету.
И главное - ни слова про выбор и ответственность.
Не "я сделал", а "со мной случилось".
Даже развод с первой женой - просто печальная данность: "бывает так, к сожалению…"
Ни причин. Ни последствий. Ни живых людей по ту сторону текста.
Меня особенно задевает постоянный акцент на ясности и собранности - при том, что я слишком хорошо знаю, сколько в его реальной жизни было хаоса, двойственности, тайных связей и бегства от прямого разговора.
В тексте - человек, которого "уже никто не может лишить" обретенного.
В жизни - человек, который снова и снова ищет подтверждения себе извне: в женщинах, в церковной среде, в публичном признании.
Я понимаю, зачем ему этот текст.
Это не для читателей.
Это для него самого.
Раньше я бы вмешалась. Переписала. Сделала честнее. Я умею. Я так делала - редактировала не только тексты, но и его биографию.
Но в этот раз - нет.
Я поняла, что это неблагодарное занятие.
Наш диалог:
- С каких пор ты стал "почётным святым" нашего королевства? И почему опущен целый кусок из жизни про лишение сана? Это же не политика, зачем церкви такая топорная пропаганда?
- Ой, да мне пофиг, кто там что подумает из знакомых. Мне сказали надо дать интервью - я дал.
- А зачем это надо?
- Чтобы народ знал, что бывают такие люди!
- Какие "такие"? (Рука /лицо)
Если правда когда-нибудь станет ему нужна - он дойдет до нее сам.
А если нет - это тоже его выбор. Не мой.
РАБ НЕКЛЮЧИМЫЙ С КЛЮЧАМИ ОТ ЧУЖИХ СПАЛЕН
В церковной газете все, как водится, начинается со смирения.
"Человек веры, сознающий себя рабом неключимым, тяготится вниманием к себе".
Поэтому, очевидно, он и дает пространное интервью на несколько полос - исключительно из сострадания к профессии журналиста. Почти как Христос, только перед диктофоном.
Перед нами человек удивительной цельности. Его жизнь - сплошная линия стойкости, ясности и инженерно рассчитанных маневров. Даже когда он "идет на таран", - это не отчаяние, а холодный расчет. Даже когда его "лихорадит", это так, слегка - духовный насморк. Даже развод - не событие, а погодное явление: "бывает так, к сожалению"
Как дождь. Или снег. Или жена ушла.
В этом тексте вообще никто "ничего не делает".
Здесь всё "происходит".
Страна лихорадится.
Армия реформируется.
Брак распадается.
Испытания случаются.
А герой - стоит. Не качается. Не виноват.
Он всегда в правильном падеже - "страдательном".
Особенно хороши места про "трезвение ума" и "предельную ясность". Они повторяются с такой настойчивостью, будто автор боится: если не сказать это еще раз, ясность может сбежать.
И действительно - в реальной жизни она почему-то все время ускользает, оставляя вместо себя любовные треугольники, тайные связи, двойные жизни и женщин "из церковной среды", которые почему-то все время оказываются не просто средой, а участницами сюжета.
Но в тексте этого, разумеется, нет. Как нет и про лишение сана.
Потому что текст - не про жизнь.
Текст - про "образ".
Это не интервью. Это икона.
С тщательно закрашенными трещинами.
Здесь нет выбора - а значит, нет ответственности.
Нет поступков - а значит, нет вины.
Есть путь. Есть служение. Есть "я на своём месте".
Очень удобное место, надо сказать.
С него прекрасно видно все, кроме последствий собственных решений.
Особое умиление вызывает тема любви. В тексте она есть - как высокая категория. Где-то между псалмом и армейским уставом.
Но в реальности любовь почему-то все время воспринимается как слабость - особенно когда она требует верности, честности и прямого разговора.
Зато слабостью почему-то не считается бегство, измена и многолетняя двойная жизнь. Это, видимо, форма особого духовного маневра.
Это исповедь, в которой нет покаяния.
Есть благочестивый монтаж.
Есть аккуратно вырезанные сцены.
Есть тщательно сохраненное достоинство героя, который "уже никем не может быть лишён" своего обретенного.
И это, пожалуй, самое точное место во всем тексте.
Потому что лишить действительно нечего.
Чтобы что-то потерять, надо сначала "иметь".
А тут - только красивая версия себя.
Выстроенная, отредактированная, благочестивая.
Такая, в которой можно жить, не встречаясь с реальностью.
И, возможно, это даже помогает.
Ненадолго.
Как морфий помогает не кричать.
Но морфий не лекарство.
Он просто делает боль тише.
А дальше - все зависит от того, захочет ли человек когда-нибудь не быть "на своем месте", а быть "в правде".
Но это уже совсем другой жанр.
И для него церковная газета - слишком глянцевая»
proО Т В Е Т
ответ на письмо автор получила в почту, и также ответ доступен тем, кто подписан на Бусти - эксклюзивно здесь
как задать вопрос в рубрику (бесплатно с публикацией или платно но приватно) написано по ссылке