«Не шалю, никого не трогаю, починяю примус»
Кот Бегемот
Перечитывал в очередной раз «Мастера и Маргариту» и внезапно споткнулся взглядом о … примус. Причем не в том месте, когда Бегемот произносит свою сакраментальную фразу, а в сцене погони поэта Бездомного за консультантом: «… на плите в полумраке стояло около десяти потухших примусов». И стало интересно, почему в творчестве Булгакова то тут, то там выскакивает (тоже булгаковское словечко) примус.
Причем роль этого предмета такова, что он чуть-чуть не стал частью памятника Михаилу Афанасьевичу на Патриарших прудах. И, конечно же, в главном романе Мастера образ примуса, его смысловая нагрузка, время и обстоятельства его появления в повествовании, далеко не случайны и, как всегда, многослойны. Начал искать, и быстро обнаружил, что не одного меня это интригует.
«Примус можно считать единицей измерения коммунальной жизни», …он …«становится своеобразным персонажем».
Александр Балтин, «Примус, как символ в книгах Булгакова», 2022.
Прежде всего, надо объяснить некоторым читателям, которые еще только начинают знакомиться с творчеством М.А.Булгакова, что же такое примус. Так вот, примус – это бесфитильный (в отличие от керосинки, в которой горит именно фитиль) нагревательный прибор, работающий на жидком топливе (керосин или газолин, есть бензиновые и мультитопливные), которое подается под давлением из внутреннего резервуара при помощи форсунки к горелке. Давление создается встроенным ручным воздушным насосом. При горении примус издает характерный звук – гудение, за что одна из моделей получила меткое название «Шмель». Изобретен в конце XIX в. шведским механиком Ф.В.Лундквистом, а в СССР получил широкое распространение в 1920-40 гг.
Наряду с очевидными плюсами конструкции – портативностью, малым весом, высокой мощностью при относительно небольшом расходе топлива (т.е. теми качествами, за которые примусы и сейчас ценятся любителями экстремального туризма и альпинизма, а также жителями далеких от цивилизации мест), - эти приборы довольно капризны, требуют аккуратного обращения, являются источником характерного и малоприятного запаха и, самое главное, - пожароопасны.
Чем же объяснялась популярность примусов в нашей стране? Ответ настолько же прост, насколько и неожидан – появлением коммунальных квартир.
Время расцвета литературного творчества Булгакова пришлось на период революционной смены государственного устройства России, установлением новой социальной формации, и связанных с этим изменений в жизни общества. В частности, после 20 августа 1918 г., когда Президиум ВЦИК издал декрет «Об отмене частной собственности на недвижимости в городах», квартиры, находящиеся в собственности и арендуемые (в доходных домах), подверглись уплотнению. Прежним жильцам оставлялись одна-две комнаты (некоторых вообще выселяли), а прочие заселялись семьями рабочих и служащих из того же расчета – комната или две на семью. Такие квартиры назывались (да и сейчас называются) коммунальными.
Вот как описывал Ю.В.Никулин в книге «Почти серьезно…» переезд своей семьи в 1925 г.:
«…отец с матерью переехали в Москву (папа получил письмо от своего друга, который советовал ему продолжить учебу на юридическом факультете и предложил поселиться в их квартире, потому что их семью хотели уплотнить… «И мы решили: лучше пусть будет жить кто-нибудь из своих знакомых, чем чужой» – так написал в письме друг отца Виктор Холмогоров)».
Да и сам Михаил Афанасьевич, приехав в Москву в 1921 г., поселился на Пречистенке, 24/1, у своих дядей – врачей Михаила и Николая Покровских. Последний стал прототипом профессора Преображенского из «Собачьего сердца», и действительно, чуть было не подвергся уплотнению. В квартире изначально было пять комнат, позже из двух выгородили четыре - в связи с переездом к Покровским племянниц. Так что да, комнат у Филиппа Филлиповича было семь:
«…общее собрание, рассмотрев ваш вопрос, пришло к заключению, что в общем и целом вы занимаете чрезмерную площадь. Совершенно чрезмерную. Вы один живете в семи комнатах».
М.А.Булгаков. «Собачье сердце». 1925.
Хорошо (по правде сказать, не очень…), когда в одну квартиру съезжаются родственники, или, хотя бы, хорошие знакомые. А если абсолютно чужие люди, да еще и со склочным характером? Как с ними ужиться? Как эксплуатировать места общего пользования – ванную, туалет, кухню? Устанавливать регламент и график посещения? Нравы, царившие в некоторых коммуналках, красочно описаны, например, в «Золотом теленке» И.Ильфа и Е.Петрова (вышел в свет в 1931 г.):
«Парадный ход «Вороньей слободки» был давно заколочен по той причине, что жильцы никак не могли решить, кто первый должен мыть лестницу. По этой же причине была наглухо заперта и ванная комната».
Доходные дома, построенные в конце XIX - начале ХХ вв., имели водопровод, канализацию, иногда - паровое отопление – от внутридомовой котельной, лифты. К таким домам относились и «калабуховский» дом, построенный в 1904 году архитектором Семеном Кулагиным, в котором жили братья Покровские, и дом Пигита (прототип дома 302-бис на Садовой), построенный в 1903-1904 гг. по проекту Эдмунда Юдицкого, где Михаил Булгаков с женой прожили до 1924 г. А вот ни газовых, ни электрических плит в те времена не было. Кухонные плиты топились дровами, реже – углем. В квартире профессора Преображенского, слава Богу, все было просто. Плиту топила кухарка Дарья Петровна («…в черной и сверху облицованной кафелем плите стреляло и бушевало пламя»), и готовила она же на всех проживающих в квартире, включая гостя хозяина - доктора Борменталя, и неожиданного нахлебника – П.П.Шарикова.
А в коммунальной (уплотненной) квартире как определить, кто должен растапливать плиту на кухне? Кто должен покупать дрова, и в каком объеме? И какова доля каждого жильца в этом расходе? И сколько времени может стоять кастрюля каждой семьи на общей плите? И какое место она (кастрюля) там занимает?
Вот и пришлось каждому жильцу (или каждой семье), проживавшим в такой квартире, обзавестись индивидуальным источником энергии для приготовления еды, нагрева воды, кипячения белья и т.п. – примусом. И без примусов представить себе коммунальную кухню в 20-е и 30-е годы невозможно. Стояли эти примусы на ненужной теперь плите, а если места было недостаточно – на отдельном столике. У каждой семьи на кухне имелся столик, предназначавшийся для приготовления (но не для приема) пищи. Принимать пищу, согласно мнению домкома, следовало «в спальне», как Айседора Дункан. И каждый примусовладелец пристально следил, чтобы никто не покушался на его личную собственность. В том же «Золотом теленке»:
«Паниковского успели даже обвинить в том, что он по ночам отливает керосин из чужих примусов».
А Михаил Зощенко в рассказе «Нервные люди» (1924 г.) описывает коммунальную битву на кухне, возникшую из-за того, что одна соседка взяла без спросу у другой ершик для прочистки примуса:
«А кухонька тесная. Драться неспособно. Кругом кастрюли и примуса. Повернуться негде. А тут двенадцать человек вперлось».
Керосин для заправки примусов покупали в нефтяных лавках, которые были привычным атрибутом городского пейзажа («…заплатанный, заштопанный, кривой и длинный переулок с покосившейся дверью нефтелавки, где кружками продают керосин и жидкость от паразитов во флаконах...»).
Со временем, примусы появились не только в коммуналках, но и в кухнях отдельных квартир, где хозяйки и прислуга также оценили удобство этого прибора по сравнению с дровяной печью. В 1925 году в квартире профессора Преображенского примуса еще не было. В «Собачьем сердце» слово «примус» появляется всего лишь раз, в записях доктора Борменталя, когда он перечисляет слова, произносимые Шариковым, по мере его очеловечивания. И это слово, наряду с «абырвалгом» и «признанием Америки», было принесено Полиграфом Полиграфовичем с улицы, где он услышал его в свою бытность бродячим псом.
В сохранившихся текстах ранних редакций «Мастера и Маргариты» (1928-1929 гг.) Булгаков не уточняет степень знакомства главной героини с этим предметом кухонной утвари. В одной из последующих редакций, «Великом канцлере», Маргарита, превратившаяся в ведьму, во время полета над Москвой, мимоходом спровоцировала кухонную драку на коммунальной кухне, с гудящими примусами в качестве антуража. Эта сцена напоминает упомянутый выше рассказ Зощенко. Скорее всего, и Булгакову был знаком этот рассказ, поэтому он, поскольку тема битвы на коммунальной кухне была уже исчерпана, в канонической редакции романа заменил действия невидимой Маргариты на всего лишь выключение обоих примусов у ссорившихся соседок.
А был ли у самой Маргариты на кухне в ее квартире, занимавшей «весь верх прекрасного особняка в одном из переулков близ Арбата» примус или нет? Скорее всего, да. Ведь «Маргарита Николаевна никогда не прикасалась к примусу». Чтобы не прикасаться к предмету, нужно, по крайней мере, иметь его в пределах досягаемости. А вот ее домработница Наташа, скорее всего, как раз была с ним близко знакома.
По мере газификации городских домов, необходимость в примусах постепенно исчезала. Однако, даже в газифицированных домах, таких, как дом кооператива «Советский писатель», построенный, а точнее надстроенный в 1933 г. до уровня пятиэтажного над двумя старинными двухэтажными особняками в Нащокинском переулке, от них не торопились избавляться. В мемуарах Эммы Герштейн описывается, как Осип Мандельштам, переехавший в упомянутый кооперативный дом зимой 1933 г., обнаружил отсутствие на кухне газовой плиты – ее просто не успели поставить. Пришлось несколько месяцев жить с примусом. В феврале 1934 года в писательский дом переехали Булгаковы, но сведений о том, с примусом ли они туда переехали, или без него, мне найти не удалось. Зато известно из первых рук (от Е.С.Булгаковой), что газ в доме подключили лишь 15 октября того же года.
Как нетрудно заметить, от наличия примуса во многом зависело, будет ли у советского гражданина хотя бы минимальный комфорт или нет. В 1927 году измученная вегетарианской диетой Лиза Калачева, к которой безуспешно подбивал клинья Ипполит Матвеевич Воробьянинов (из «Двенадцати стульев» Ильфа и Петрова), мечтала как раз об этом:
«Лиза бежала по улице, проглатывая слезы. ... Она думала о своей счастливой и бедной жизни.
«Вот, если бы был еще стол и два стула, было бы совсем хорошо. И примус в конце концов нужно завести. Нужно как-то устроиться».
Подведя промежуточный итог сказанному, можно констатировать, что, во-первых, в Советской России 1920-30-40-е годы были «звездным часом» примуса в промежутке между многовековым господством дровяных печей и триумфом газовых плит, и во-вторых, упоминание примуса в художественных текстах является своеобразным маркером, указывающим на время действия, происходящего в этот самый период.
Но мало того, чтобы примус был в наличии. Он еще должен быть в исправности. Поэтому починка примусов была вполне себе востребованной услугой. Ильф и Петров зафиксировали этот факт в тех же «Двенадцати стульях», где фигурирует «Слесарная мастерская и починка примусов», принадлежащая кипучему лентяю, слесарю с высшим образованием, Виктору Михайловичу Полесову.
Вот мы и подобрались к бессмертной фразе Бегемота. «Починяю примус» - что может быть прозаичнее и обыденнее? Но не тут-то было. Знатоки творчества Булгакова копают глубоко. По мнению А.Ю.Панфилова («Излечение примуса. Булгаков и Мандельштам», 2009 г.), тема починки (и даже излечения) примуса в «Мастере и Маргарите» является продолжением сюжета стихотворения «Примус» О.Мандельштама из одноименного сборника стихов для детей, вышедшего в 1925 г.
Осип Мандельштам, старый знакомый Булгакова еще по Владикавказу (1919-1921 гг.), куда их обоих занес вихрь гражданской войны, представил процесс починки неисправного (заболевшего) примуса, как его лечение доктором - мастером. Творчество Мандельштама, конечно, было хорошо известно Булгакову. И, по мнению Панфилова, стихотворение «Примус» явилось первоисточником известной ныне всем фразы.
Не берусь судить о правомерности такого вывода. Почему бы и нет? Как писала еще одна хорошая знакомая Булгакова, Анна Ахматова:
«Когда б вы знали, из какого сора растут стихи...»
Есть и другие мнения по теме починки примуса. Священник Дмитрий Фетисов в 2023 г. на сайте pravoslavie.ru, принял за отправную точку булгаковского романа мысль о неизбежности кары человеку за его подчинение темным, бесовским силам, и сформулировал свое умозаключение об интерпретации фразы Бегемота следующим образом:
«...починяю примус (от primus (лат.) - первый, первоначальный смысл слов и понятий) -> изменяю -> извращаю. «Извращаю изначальный смысл» - чисто бесовское занятие, в общем».
Не уверен, что Михаил Афанасьевич имел в виду именно этот изначальный смысл, когда вручал Бегемоту примус. Скорее, в этом конкретном месте текста Булгакова, утилитарная суть предметов превалирует над богословскими теориями. Как мы легко можем заметить, Булгаков в последней редакции своего романа еще раз подчеркнул приземленность, обыденность как самого примуса в Москве 30-х годов, так и такого повседневного занятия, как его починка. Да и объяснение, почему Бегемот в человеческом облике таскает с собой примус, должно все-таки присутствовать. Фантасмагория фантасмагорией, но логика в словах Коровьева имеется:
«- Бедный человек целый день починяет примуса; он проголодался…».
Как мы уже выяснили, примус - вещь пожароопасная. В ленте ВК «М.Булгаков: «Мастер и Маргарита» et cetera» от 19 сентября 2023 г. обнаружился следующий текст (к сожалению, анонимный). Привожу его на всякий случай полностью:
«Примус кота Бегемота
Знаменитая фраза одного из хулиганистых сподвижников Воланда о починке примуса, как занятии обычном и безобидном, давно стала крылатой. А появилась она практически случайно. Собственно, столь же случайно Булгакова осенила идея сделать примус атрибутом – и оружием! – Бегемота. В тогдашней Москве не было не только электрических, но и газовых плит. Даже в новых и престижных многоэтажных домах готовили пищу и кипятили чайники на различных портативных устройствах, заправлявшихся керосином или бензином. Чаше всего – на примусе, в котором не было фитиля, а бензин за счет подкачки ручным насосом шел из резервуара под давлением в горелку.
Агрегат был мощный, кипятил быстро. Но опасный – мог перегреться и взорваться. На примусах делали клапаны для сброса лишнего давления, но, если они срабатывали, через них выплескивался и тут же вспыхивал бензин. Однажды, когда Булгаков сидел дома и работал над рукописью, раздались крики «Пожар! Примус!». В соседской кухне как раз вышибло такой аварийный клапан и плеснуло вокруг горящим бензином. Пламя сумели погасить быстро. Но Михаил Афанасьевич уже об этом не думал – он записывал ту самую сцену в «нехорошей квартире» с чекистами, котом и примусом».
История интересная, и сначала я, было, отнесся к ней серьезно. Мне захотелось узнать ее источник. Обнаружилось, что ни одна из жен Михаила Афанасьевича (а они все оставили воспоминания о жизни с писателем) не упоминает о таком приключении с примусом, хотя жизнь в коммунальных квартирах они описывали очень подробно, включая колоритные портреты соседей, прислуги, а также приходивших гостей. Вряд ли такой неординарный случай, да еще и повлиявший на творчество Булгакова, прошел бы мимо них, не отложившись в памяти.
К примеру, первая жена Михаила Афанасьевича Т.Н.Лаппа (Кисельгоф), рассказывала Мариэтте Чудаковой, известной исследовательнице творчества Булгакова, что он, в бытность свою земским лекарем и морфийным наркоманом (как говорится, из песни слов не выкинешь), однажды во время ломки бросил в нее горящим (!) примусом, из-за чего чуть было не случился пожар (но не случился). А вот аварии с примусом ни на своей, ни на соседской кухне, в качестве источника вдохновения мужа, Татьяна Николаевна не припоминает.
Что же касается сюжетного объединения кота с примусом в одно неразрывное целое… Написание самой ранней редакции романа («Консультант с копытом»), где фигурируют коты, началось не раньше 1928 года. К этому времени М.А. со второй женой, Л.Е.Белозерской, уже больше года, как переехали в отдельную квартиру на Большой Пироговской улице. И котов, живших у Булгаковых именно с этого момента (а не в коммуналке), Любовь Евгеньевна уверенно признает, как прототипов котов из воландовской свиты, особенно кота Флюшку, выведенного в романе, как Бегемота. Про печное отопление в квартире и плиту на кухне она неоднократно упоминает, а вот про воспламенение примуса (у себя ли, у соседей) – нет. И в воспоминаниях Белозерской о более ранних годах, прожитых в коммунальной квартире в Малом Левшинском переулке (1925-1927 г.г.), где, действительно, на кухне присутствовали и примусы, и керосинки, такой, казалось бы, яркий эпизод, ставший первопричиной классической сюжетной линии (кот и примус), отсутствует.
Надо ли говорить, что и третья жена писателя, Елена Сергеевна Булгакова, обошла молчанием столь знаковое событие – пожар на соседской кухне, послужившее триггером появления в романе Бегемота с примусом? Так было ли оно или нет? А если было – как именно было? Обратимся к первоисточнику:
«23 января [1934 г.]
Ну и ночь была. М. А. нездоровилось. Он, лежа, диктовал мне главу из романа - пожар в Берлиозовой квартире. Диктовка закончилась во втором часу ночи. Я пошла в кухню - насчет ужина, Маша стирала. Была злая и очень рванула таз с керосинки, та полетела со стола, в угол, где стоял бидон и четверть с керосином - не закрытые. Вспыхнул огонь. Я закричала: «Миша!!» Он, как был, в одной рубахе, босой, примчался и застал уже кухню в огне. Эта идиотка Маша не хотела выходить из кухни, так как у нее в подушке были зашиты деньги!
Я разбудила Сережку, одела его и вывела во двор, вернее - выставила окно и выпрыгнула, и взяла его. Потом вернулась домой. М. А., стоя по щиколотки в воде, с обожженными руками и волосами, бросал на огонь все, что мог: одеяла, подушки и все выстиранное белье. В конце концов он остановил пожар».
«Дневник Елены Булгаковой». Елена Булгакова. 1990 г.
«Мы ленивы и нелюбопытны…»Александр Сергеевич, спасибо. Лучше и не скажешь. Ваши слова из «Путешествия в Арзрум во время похода 1829 года», ничуть не устарели за прошедшие почти 200 лет.
Вот так и получилось: кто-то когда-то от кого-то (и этот кто-то все-таки читал дневники Е.С.Булгаковой!) слышал, что во время написания романа случился пожар на кухне – загорелся керосин. А дальше все было как в анекдоте – «Не выиграл, а проиграл; не в рулетку, а в «очко»; и не сто тысяч, а три рубля. А в остальном – все правильно». И еще из фольклора: «Слышал звон, да не знает, где он». Если фантазируете, то не стоит приписывать свои мысли Писателю.
Правда, возможно и другое объяснение, как появилась эта байка о пожаре примуса: она тоже часть фольклора, только современного. Тогда она вполне имеет право на существование. Сам Мастер не чурался разыгрывать перед родными и близкими свежесочиненные сценки вроде той, в которой Сталин пригласил его в Кремль и, заметив, что у Булгакова плохие ботинки, заставил кого-то из своих приближенных отдать свои сапоги писателю. Вот только публиковать подобные истории, как реальные факты, не стоит. Все-таки факты, байки и фейки – это три большие разницы (а не две, как говорят в Одессе).
Но совпадение двух событий все же было, хотя и в обратном порядке: сначала была написана сцена с пожаром в нехорошей квартире, а уж потом загорелся керосин на кухне Булгаковых (а не бензин – не премину добавить из вредности). Бензин появился только в последующих редакциях романа.
Сцена следующего пожара, возникшего в торгсине по злой воле кота, и с примусом в качестве орудия поджога, была написана 1 февраля 1934 г. Выстраивается такая хронология: сцена пожара в Берлиозовой квартире, затем реальный пожар на кухне, и далее, сцена пожара в торгсине.
В той же редакции, пожар в Грибоедове, разгоревшийся при попытке ареста Коровьева и Бегемота, вспыхнул не из-за кота и его примуса, а из-за треснувшей спиртовки, на которой подогревался кофейник. Почему спиртовка треснула? Автор не уточнил. Возможно, была разбита шальной пулей?
И хотя глава в «Великом канцлере», повествующая о начале пожара, уничтожившего Москву, называлась «С примусом по Москве», Булгаков, по-видимому, не сразу утвердился в решении назначить главным пироманом Бегемота, а его орудием – примус. Даже в сцене, когда Бегемот окатывает прилавок торгсина керосином, автор оговаривается: «…спичку, что ли, кто-то успел швырнуть». А прочие многочисленные возгорания московских домов и вовсе никак не связаны ни с Бегемотом, ни с другими фокусниками из «Кабаре», а происходят без видимых причин (пожар в подвале Мастера – отдельная история).
Так зачем же Михаил Афанасьевич вооружил Бегемота примусом? Отнюдь не случайно, как это утверждается в анонимном посте «Примус кота Бегемота». У Булгакова вообще ничего случайного не бывает.
В предисловии к сборнику «Мой бедный, бедный Мастер» (2006 г.), Виктор Иванович Лосев сообщает следующее:
«Неоднократно повторяемый булгаковский образ — огонь.
«Легонькое зарево» возникает за окнами гимназии в «Днях Турбиных». Грандиозный пожар… полыхает в рассказе «Дом Эльпит». Несколько раз вспыхивает очистительное пламя в «Мастере и Маргарите…»
Этот перечень можно дополнять: рассказы «Антонов огонь», «Ханский огонь»… Помимо дважды сожженной рукописи своего главного романа (один раз наяву, а второй раз - внутри этого самого романа, в образе Мастера), Булгакову принадлежат самые, может быть главные слова в русской литературе: «Рукописи не горят». Похоже, у Михаила Афанасьевича было какое-то особое отношение к огню. Продолжим цитировать В.И.Лосева:
«…главной задачей Воланда (в ранних редакциях романа) было уничтожение Москвы (путем сожжения) как средоточия человеческой мерзости. И хотя в последующих редакциях Булгаков смягчает, по цензурным соображениям, свой первоначальный замысел (полное уничтожение города заменяется сначала сильным пожаром, а затем поджогами отдельных зданий)…»
Позволю себе, при величайшем уважении к мнению Владимира Ивановича, не согласиться с ним в той части, которая касается «цензурных соображений». О какой цензуре речь, если ранние редакции романа были уничтожены (почти) самим автором? А последняя, не завершенная редакция, и не планировалась к опубликованию в обозримом, для писателя и хранительницы его наследия, Е.С.Булгаковой, будущем. Да и сам Лосев приводит строки из письма к Елене Сергеевне друга Булгакова, П. С. Попова:
«Конечно, о печатании не может быть речи … чем меньше будут знать о романе, тем лучше. Гениальное мастерство всегда остается гениальным мастерством, но сейчас роман неприемлем. Должно будет пройти лет 50—100».
Не цензуры ради Булгаков пощадил Москву. Тут самое время вспомнить, кем был Михаил Афанасьевич, прежде чем стать литератором. Он был врачом. И хотя он и писал в одной из своих автобиографий, что бросил заниматься медициной, заповедь «не навреди» осталась с ним навсегда. Даже когда автор руками Воланда и его свиты расправлялся со своими ненавистниками (а их было много), а «под горячую руку» попадали и окружающие, да и вовсе ни в чем не повинные, посторонние люди (пускай всего лишь бумажные персонажи), наступал момент, когда он «оборачивался во гневе», восстанавливал справедливость и устанавливал каждому герою соразмерную кару за грехи. «По мощам и елей», так сказать.
В подтверждение этого тезиса, прошу обратить внимание, как, в итоге, поразительно легко отделались практически все действующие лица романа, которым не повезло столкнуться со странствующим магом-консультантом. Наказания за их грехи – жадность, воровство, лицемерие, разврат, эгоизм, зависть, раболепие, гордыню – они получили, прямо скажем, вегетарианские. Кто-то был арестован (но потом выпущен на свободу), кто-то лишился работы (но получил другую), кто-то повредился в уме (но почти вылечился).
При всем размахе фантастических событий, охвативших всю Москву, убит был всего лишь один персонаж – бывший барон Майгель. Его прототип, барон Штейгер, специализировался на сборе и передаче в органы госбезопасности информации о разговорах и настроениях в среде творческой интеллигенции. У него было прозвище «наше домашнее ГПУ». И наказан он был по заслугам - и в романе, и в жизни он был расстрелян. Предавший доверившегося издревле наказывался смертью. Параллель с Иудой, зарезанным по приказу Пилата, очевидна.
Мне могут возразить: «А как же Берлиоз и умерший от рака печени буфетчик Варьете?» А их никто и не убивал. Воланд просто позволил событиям проистекать, как им и следовало. Уж если и обвинять кого в смерти Берлиоза, так это Аннушку-растяпу, разлившую масло совершенно самостоятельно, без вмешательства нечистой силы. А рак буфетчика Воланд (если уж быть совершенно точным, то Коровьев) всего лишь диагностировал. И вспомните, Воланд и одного, и другого, предупредил заранее!
Про Мастера и Маргариту, а также про забываемую многими домработницу Маргариты, Наташу, и говорить нечего. Они сами выбрали свой путь.
Вернемся все же к теме огня. Термин, примененный В.И Лосевым – «очистительный» - возник в жизни (даже не в творчестве) Булгакова еще в молодости. Сестра писателя Надежда Афанасьевна Булгакова, в замужестве Земская, в своем выступлении 30 января 1967 г. в музее Л.Н.Толстого, вспоминала, что еще в 1915 году в комнате М.А.Булгакова и Т.Н. Лаппы:
«…через всю комнату по оштукатуренной стене написано по латыни: Quod medicamenta non sanant, mors sanat. Что не излечивают лекарства, то излечивает смерть. Это из Гиппократа, древнегреческого врача. И другое изречение: Ignis sanat. Это не было написано, но, если вы помните, в «Мастере и Маргарите» огонь лечит. Когда Мастер и Маргарита улетают из своего подвала, огонь лечит, огнем сжигается подвал. Итак, огонь».
Посмертная кара грешникам - «геенна огненная», «огнь неугасимый» - понятия, хорошо знакомые Михаилу с детства, так же, как и «милосердие». Убеждение, что справедливость – одно из основных качеств человека, вынесено будущим писателем из семьи. Его отец, Афанасий Иванович, был богословом, профессором Киевской духовной академии. Е.А.Земская вспоминает:
«…он был добр к людям, добр по-настоящему, без всякой излишней сентиментальности. И эту ласку к людям, строгую ласку, требовательную, передал отец и нам».
Иногда наказание Господне приходит и на этом свете – как в случае с библейскими Содомом и Гоморрой, за грехи их жителей уничтоженными огнем с небес. Справедливо ли, соразмерно ли такое наказание? В христианской традиции принято считать, что да.
А в случае с булгаковской Москвой, говоря о достойной каре за человеческую мерзость (по Лосеву), справедливо ли было в романе наказывать огнем весь город, как Содом с Гоморрой? Неужели не нашлось в Москве того времени ни одного праведника?
«– Город горит, – сказал поэт Азазелло, пожимая плечами, – как же это так?
– А что ж такое! – отозвался Азазелло, как бы речь шла о каких-то пустяках. – Почему бы ему и не гореть! Разве он несгораемый?»
По моему личному мнению, которое я никому не навязываю: конечно же, выплеснув всю обиду и горечь на страницы рукописи, Булгаков, несколько остынув по прошествии времени, да и наверняка, под благотворным влиянием Елены Сергеевны и дружеского круга, сменил, так сказать, гнев на милость, и укротил огненную стихию в своем романе. Сравним более раннюю и позднюю редакции. Вот Воланд в «Великом Канцлере»:
«- До некоторой степени это напоминает мне пожар Рима».
В канонической редакции:
«Воланд заговорил:
— Какой интересный город, не правда ли?
Азазелло шевельнулся и ответил почтительно:
— Мессир, мне больше нравится Рим.
— Да, это дело вкуса, — ответил Воланд.
Через некоторое время опять раздался его голос:
— А отчего этот дым там, на бульваре?
— Это горит Грибоедов, — ответил Азазелло».
Итак, пожар Москвы, как пожар Рима, или всего лишь «горит Грибоедов»? Согласитесь, есть разница. Тацит в «Анналах» пишет о пожаре, случившемся в Риме в 64 г., в правление императора Нерона): «Ужасное бедствие, случайное или подстроенное умыслом принцепса — не установлено (и то и другое мнение имеет опору в источниках)».
В любом случае, Рим загорелся вследствие человеческих действий или человеческой же безалаберности. А пожар в Грибоедове (да и все остальные пожары в финале визита Воланда в Москву) вспыхнул вследствие действий нечистой силы, то есть причины мистической.
Есть, по моему мнению, еще одна причина, по которой Булгаков отказался от сожжения Москвы. Для русского человека словосочетание «пожар Москвы» может означать только одно - Отечественная война 1812 года, пребывание Наполеона в Москве, эпическое проявление русского патриотизма, отразившееся в народной культуре, и ставшее частью культурного кода россиян: «Шумел, горел пожар Московский». И про то же сказано А.С.Пушкиным, глубоко почитаемым Булгаковым:
«Не праздник, не приемный дар,
Она готовила пожар
Нетерпеливому герою»
Наверняка повлияло на окончательное решение Булгакова не жечь Москву и то обстоятельство, что одновременно с «Мастером и Маргаритой» он работал над пьесой о Пушкине - «А.С.Пушкин (Последние дни)». И вступать в заочный спор с героем своей пьесы, да еще и пренебрегать его мнением он не мог:
«Москва… как много в этом слове
Для сердца русского слилось!
Как много в нем отозвалось!»
Булгаков, будучи русским писателем, не смог переступить через себя. Как бы не была сталинская Москва с ее климатом (моральным и физическим) некомфортна для него, уничтожить ее, даже виртуально, стало для него, в итоге, невозможным.
Наконец, Булгаков, сын профессора богословия, прекрасно разбирался в таких понятиях, как грех, неотвратимость наказания за него, соразмерность наказания тяжести греха, а также прощение и милосердие. Ну не могла Москва 30-х, даже будучи средоточием человеческой мерзости, даже красная, отвернувшаяся от Бога, быть подвергнута такой ветхозаветной огненной каре! Все-таки, ведь уже было сказано Сыном Божиим: «Отче! прости им, ибо не ведают, что творят».
Кроме того, «Каждое ведомство должно заниматься своими делами». Вот почему Воланд со своей камарильей не может погубить Москву целиком. Нечисть не вольна в решении, карать или миловать, кроме как если человек сам отдает себя в ее распоряжение - проявлением своих низменных черт. Вообще, человек не нуждается в содействии дьявола, чтобы испепелить любой город целиком, будь то Рим, Дрезден или Хиросима.
Вот и Мастер с Маргаритой, отчаявшись и не найдя другого пристанища, отдают себя под покровительство темных сил. И здесь не обошлось без пожара, но не общегородского бедствия, а локального, имеющего отношение лишь к жилищу главных героев:
«— Тогда огонь! — вскричал Азазелло.— Огонь, с которого все началось и которым мы все заканчиваем.
— Огонь! — страшно прокричала Маргарита. … Азазелло сунул руку с когтями в печку, вытащил дымящуюся головню и поджег скатерть на столе.
Потом поджег пачку старых газет на диване, а за нею рукопись и занавеску на окне.
Мастер, уже опьяненный будущей скачкой, выбросил с полки какую-то книгу на стол, вспушил ее листы в горящей скатерти, и книга вспыхнула веселым огнем.
— Гори, гори, прежняя жизнь!
— Гори, страдание! — кричала Маргарита».
К концу романа мы наблюдаем пожары в четырех зданиях, к возгоранию в трех из них имеет отношение кот Бегемот, то есть в 75 % всех случаев. Очевидно, что он и есть главный поджигатель в этой истории. И как же ему осуществлять свою миссию? Для Азазелло Булгаков выбрал обычную дымящуюся головню из печки. А для Бегемота?
Не везде есть топящиеся печки, из которых можно добыть головню. Не таскать же ее с собой? Чиркать спичками? Несолидно и примитивно – он все-таки паж при сатане. Метать молнии – не по чину. Использовать огнемет или, чем черт не шутит (простите за случайный каламбур), гиперболоид инженера Гарина – наверное, такой вариант был бы приемлем, но уж как-то слишком технократично, не по-булгаковски. Опять же, надо объяснить читателю, откуда такое экзотическое оружие взялось. Это вам не браунинг из подмышки достать. Ограбили оружейный склад? Даже не смешно.
Необходимо придумать такой способ поджога, чтобы он был одновременно простым, обыденным, и в тоже время имел оттенок мистики. Наиболее логично выглядит самовоспламенение горючей жидкости. А как же эту жидкость доставить к месту поджога? В какой-то емкости, которую кот может перенести в передних лапах. Сразу же напрашивается мысль о бидоне. Эта емкость есть в 30-е годы в любой московской семье. Почему бы и Бегемоту не обзавестись им?
Да потому, что тема бидона уже прочно принадлежит Аннушке, которая жила на Садовой в доме 302-бис, в квартире №48, аккурат под нехорошей квартирой №50:
«Известно о ней было лишь то, что видеть ее можно было ежедневно то с бидоном, то с сумкой, а то и с сумкой и с бидоном вместе».
Ну а если не бидон, то и примус подойдет. Действительно, он содержит в себе некоторое количество керосина (бензина), его вполне можно переносить в руках (лапах) и никого из окружающих это особенно не удивит, и в его конструкции имеется клапан, из которого, при неосторожном обращении вполне может выплеснуться горючее. А уж заставить пролитый бензин загореться – вообще, пара пустяков. В «Великом канцлере» Михаил Афанасьевич опробовал такое применение примуса, и это снаряжение для Бегемота было признано удачным.
С тех самых пор кот Бегемот неотделим от примуса, как и пушкинский кот ученый - от дуба с цепью. Кстати сказать, эти два кошачьих образа в современной культуре как-то очень сблизились. Вам так не кажется?