— Мам, а Дед Мороз настоящий?
Вопрос повис в воздухе, тяжелый и липкий, как запах мандариновых корок, которые я только что выкинула в ведро. За окном падал снег — крупными хлопьями, как в детстве. Елка горела разноцветными огнями, переливаясь на старых игрушках, что еще от бабушки достались. Аня сидела на полу в пижаме с оленями и смотрела на меня серьезными семилетними глазами.
Я замерла с половником в руке. Оливье ждал своей очереди в тазу, селедка под шубой уже томилась в холодильнике. До боя курантов — три часа. И вот этот вопрос. Который я откладывала последние полгода.
— Настоящий, конечно, — улыбнулась я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — А кто же еще подарки под елку кладет?
— А папа говорил, что его нет, — Аня нахмурилась, теребя край пижамы. — Что это все врут, а на самом деле родители прячут подарки в шкаф.
Папа. Вот оно. Опять.
Я положила половник, вытерла руки о фартук и присела рядом с ней на корточки. Взлохматила светлые волосы, пахнущие детским шампунем.
— Папа просто забыл, каково это — быть маленьким. А Дед Мороз есть. Я точно знаю.
— Откуда?
— Потому что я сама его видела. Давно, когда маленькая была.
Аня распахнула глаза. Голубые, чистые, в них отражались огоньки гирлянды.
— Правда? А какой он?
Я вздохнула. Врет ли я? Сама уже не понимаю. Но этот вечер должен быть идеальным. Первый Новый год без него. Первый Новый год, когда мы вдвоем.
Два года назад все было по-другому. Мы сидели за этим же столом — я, Сережа, Аня. Свекры приезжали, теща названивала. Шум, гам, салаты тазиками, споры, кто будет смотреть «Иронию судьбы», а кто — «Голубой огонек». Сережа наливал мне шампанское, чокался, говорил: «С Новым счастьем, Ленка!» А я верила. Думала, так будет всегда.
А потом пришла весна, и все рухнуло. Сережа сказал: «Я ухожу. Люблю другую. Не ищи меня, не звони». Собрал чемодан и ушел к ней — молодой, длинноногой, без детей и ипотеки. Я осталась одна с Аней, с кредитом за машину, с болью, которую нечем было заглушить.
Первое время я не верила. Ждала, что одумается, вернется, постучит в дверь. Но он не стучал. Звонил раз в месяц, говорил с Аней сухим голосом, обещал приехать и не приезжал. Алименты переводил, но без души. Как налог.
Осенью я перестала ждать. Просто жила. Работа, садик, готовка, уборка, сон — и по новой. Аня болела, я болела вместе с ней, но держалась. Потому что если я развалюсь — кто ее поднимет?
И вот декабрь. Тридцать первое. Я достала с антресолей коробку с игрушками и чуть не разревелась. Стеклянные сосульки, шишки в серебряной крошке, старый Дед Мороз с ватной бородой — это все еще бабушка собирала. И среди этого вороха — маленькая картонная коробочка, перевязанная красной ленточкой.
Я открыла. Внутри лежали три елочные игрушки — звезды. Разноцветные: красная, золотая, синяя. И записка, выцветшая, детским почерком:
«Мамочка, это тебе. Ты же у меня звезда. Я тебя очень люблю. Твоя Аня».
Я вспомнила. Прошлый год, декабрь. Аня делала в садике поделку, принесла домой, сунула в коробку с игрушками и забыла. А я тогда была на взводе — Сережа опять не пришел на утренник, я злая, уставшая, просто кинула коробку на антресоль и забыла.
И вот сейчас сижу на полу, держу эти звезды в руках и плачу. В голос, как дура. Хорошо, что Аня спит.
***
— Мам, а Дед Мороз подарки всем приносит? — Аня не отставала, пока я нарезала колбасу.
— Всем, кто хорошо себя вел.
— А плохим?
— Плохим — уголь, — усмехнулась я. — Но я думаю, плохих детей не бывают. Бывают те, кому просто грустно.
— А папа плохой? — вдруг спросила она.
Нож замер в сантиметре от пальца. Я медленно положила его, повернулась к дочери.
— Почему ты спрашиваешь?
— Ну... он же ушел. И не приезжает. Бабушка говорит, он нас бросил. А дедушка говорит, что он козел. А я не знаю. Он же папа. Разве папы могут быть плохими?
У меня внутри все сжалось. Вот оно. То, чего я боялась. Что наши взрослые разборки лягут на ее хрупкие плечи.
— Слушай, малыш, — я присела рядом, обняла ее за плечи. — Папа... папа запутался. Так бывает. Взрослые иногда делают глупости. Но это не значит, что он тебя не любит.
— А почему тогда не приезжает?
— Потому что... — я запнулась. Потому что он эгоист? Потому что ему плевать? Потому что новая жена не пускает? Правда была горькой, но дочь не должна пить эту горечь. — Потому что ему стыдно. Он боится, что ты на него сердишься.
— А я и сержусь! — Аня надула губы. — Немножко.
— Вот видишь. А Дед Мороз, между прочим, любит тех, кто умеет прощать.
— Правда?
— Честное слово.
Она задумалась. Потом слезла со стула и убежала в комнату. Я слышала, как она возится в своей коробке с игрушками.
***
Без пятнадцати двенадцать.
На столе стоял оливье, селедка под шубой, холодцом пахло из холодильника. Я налила себе шампанского, Ане — лимонада в хрустальный бокал, самый маленький.
— Давай, загадывай желание, — сказала я, когда куранты начали отсчет.
— А ты?
— Я уже загадала.
Аня закрыла глаза, смешно сморщив нос. Я смотрела на нее и думала: вот оно, счастье. Не в мужиках, не в деньгах. А в том, что она есть. Что дышит, смеется, задает дурацкие вопросы. Что верит в Деда Мороза.
— Бом! — сказал телевизор.
— Бом! — подхватила Аня.
— С Новым годом, доченька!
Мы чокнулись. Аня отпила лимонад и уставилась на елку.
— Мам, а когда подарки?
— А ты под елку заглядывала?
— Нет! Дед Мороз же еще не приходил!
— А вдруг уже приходил, пока мы за столом сидели?
Аня спрыгнула и побежала в комнату. Я пошла за ней, неся в руках бокал.
— Ой! — раздался ее крик.
Я вбежала. Аня стояла на коленях перед елкой, а в руках у нее была... та самая картонная коробка, которую я нашла на антресолях. Та, с тремя звездами.
— Мама, смотри! Дед Мороз оставил!
Я замерла. В горле встал ком.
— Что там, доченька?
Аня открыла коробку. Достала звезды — красную, золотую, синюю.
— Красивые какие! Мам, это нам?
— Тебе, — прошептала я. — Это тебе.
— А почему три?
— Потому что... — я присела рядом. — Потому что это звезды для самых главных людей. Красная — для любви. Золотая — для счастья. А синяя...
— Синяя для чего?
— Синяя... для надежды.
Аня задумалась. Потом взяла синюю звезду, повертела в руках и протянула мне.
— Мам, это тебе. Чтобы ты надеялась. Ну, там... на что ты там надеешься.
Я рассмеялась сквозь слезы. Обняла ее, прижала к себе, вдыхая запах волос, елки, мандаринов — всего сразу.
— Спасибо, родная. Я буду надеяться.
— А я себе золотую возьму! — объявила Аня. — Я счастливая буду. А красную папе отдадим. Когда он приедет.
Я вздрогнула.
— Доченька...
— Ну а вдруг? — она посмотрела на меня серьезно. — Вдруг Дед Мороз его тоже исправит? Ты же говорила, он бывает настоящим.
Я не нашлась, что ответить.
***
Час ночи.
Аня уснула прямо в пижаме, обняв золотую звезду. Я сидела на кухне, пила уже третью чашку чая и смотрела в окно. Снег все падал. Город взрывался салютами, но здесь, в моей маленькой квартире, было тихо.
Я достала красную звезду. Повертела в руках. Потом взяла телефон. Набрала сообщение:
«Сереж, с Новым годом. Аня верит в Деда Мороза. И в тебя тоже. Приезжай, когда сможешь. Она ждет».
Отправила и выключила звук. Пусть думает. Пусть решает. Я сделала все, что могла.
В комнате тихо посапывала дочь. Елка мигала огнями. А я сидела и смотрела на три звезды, разложенные на столе. Красная, золотая, синяя.
Любовь. Счастье. Надежда.
Может, правда, Дед Мороз существует? Хотя бы немножко?
Я улыбнулась, погасила свет и пошла спать.
***
Утром первого января меня разбудил звонок в дверь.
Я накинула халат, поплелась открывать. На пороге стоял Сережа. Замерзший, с красным носом, в руках — огромный плюшевый заяц и коробка конфет.
— Лен... я... можно?
Из комнаты вылетела Аня.
— Папа! — закричала она и повисла у него на шее.
Я смотрела на них и чувствовала, как внутри тает лед, который копился два года.
— Проходи, — сказала я тихо. — С Новым годом.
Он вошел, разулся, прошел в комнату. Увидел елку, игрушки, а на столе — три звезды. Красная, золотая, синяя.
— Это что? — спросил он.
— Это нам Дед Мороз подарил! — выпалила Аня. — Смотри, какая красивая! Это золотая — моя, я счастливая буду. Красная — для любви, мы хотели тебе отдать. А синяя — мамина, для надежды.
Сережа посмотрел на меня. В его глазах я увидела то, чего не видела давно — боль. И сожаление.
— Простите меня, — сказал он хрипло. — Дурак я. Круглый дурак.
Я молчала. Аня дернула его за рукав:
— Пап, а ты останешься? У нас оливье остался!
Он посмотрел на меня вопросительно.
Я вздохнула. Подошла к столу, взяла красную звезду. Протянула ему.
— Держи. Это тебе. Заслужи.
Он взял игрушку, повертел в руках, и вдруг у него дернулась губа. Отвернулся, шмыгнул носом.
— Я пойду чайник поставлю, — сказала я и вышла на кухню.
Стояла у плиты, смотрела, как закипает вода, и думала: чудеса случаются. Не каждый день, не с каждым. Но случаются. Главное — верить. И надеяться. И любить.
Хотя бы немножко.
Из комнаты доносился Анин смех и Сережин голос. Он рассказывал ей что-то про Деда Мороза, про то, какой он настоящий и как здорово, что она в него верит.
Я улыбнулась и выглянула в окно. Снег все падал. Крупный, пушистый, как в детстве.
С Новым годом, мамочка, — прошептала я. — Ты же у нас звезда.